Дия Сёмина – Глаза б мои вас не видели, Ваша Милость! (страница 2)

Тяжело вздыхаю, словно только что рыдала.

— Очнулась?

— Но ничего не помню.

— Вот те раз, ещё и память потеряла, да что с тобой этот петух проклятый сделал-то? Мозг выклевал? Ты играй, да не переигрывай! А то нас выставят за порог, я даже пять вёрст до города не дойду, не говоря уж про станцию. Бог миловал, зацепились за местечко. Кучер-то Его превосходительства шепнул, что они-с на пару часов, сейчас всё проверят, да и уедут. Потом прибудет прислуга, наведут свои порядки, и уж затем семейство. В суете про нас и забудут. Живём себе в коморке…

— Если вы будете так много говорить, то нас точно выгонят! Окно открыто, и всё слышно! — я, наконец, нашла чем усмирить нескончаемый поток совершенно ненужной информации. Старушка мгновенно закрыла рот, тяжело поднялась с кресла, опираясь на трость, и выглянула в окно, где-то недалеко петух снова издал боевой клич, а моё тело содрогнулось. Настоящая Лиза панически боялась крылатого агрессора, вот он и нападал, чуя в ней жертву. Меня такими воплями и нападками не проймёшь, пусть только попробует, быстро шею сверну, если, конечно, это не сон…

В животе заурчало от голода. Но голова перестала кружиться, никаких признаков дурноты, кроме того, что я совершенно не понимаю и не помню, что произошло. Почему я очнулась в теле несчастной Лизы? Как такое вообще возможно?

Долго молчать старушка не смогла, но теперь уже шёпотом:

— Сейчас барин уедет, и сделаем себе ужин, попрошу истопника свежих яиц из курятника принести, пожаришь яичницу, вскипятим чаю, глядишь, и полегчает. Только бы жена у него не оказалась грымзой, хотя кольца-то нет. Но одет опрятно, и вида пристойного, видать всё же жена у него строгая, а ты красивая…

— Красивая? — я снова потеряла нить повествования.

— Ну как же, красивая и есть. Нормальная женщина ни за что на свете не потерпит рядом красивую и доступную.

— Вы с ума сошли? Кто вам дал право называть меня доступной, фу, гадость какая, — вскипаю негодованием, она сама того не понимая, прошлась по моей душевной ране и не заметила, всё, что касается измен в узел завязывает мои внутренности, до тошноты ненавижу всю эту мерзость.

— А какая? Нищая, слепая, красивая, трусливая, каждого шороха боишься, ежели к тебе барин начнёт приставать, ты и рта не посмеешь открыть. Даже ежели и не пристанет, то мы все бабы ревнивые, сами надумаем, сами придумаем, потом скандал и пошло-поехало. Ох, всё равно до осени придётся съезжать.

Этажом выше послышались гулкие шаги, новый хозяин решил основательно проверить все помещения довольно большого дома, а мы как преступницы притихли, боясь выдать себя, разозлить незнакомца и лишиться приюта. Он вполне мог бы сам нас отвезти на станцию и выпроводить с богом, и даже платочком вслед помахать.

— Ух, кажется, ушёл! Лежи тихо, Лиза!

Закатываю глаза, потому что это уже невыносимо, ещё немного и я сама попрошусь на станцию:

— Это вы без конца говорите, как радиоточка.

— Тьфу на тебя, откуда у тебя слова-то такие пошлые объявились. Радиоточка! Придумала же, ругательство.

Привстаю на локтях и с диким удивлением смотрю на «старушку», её кружевной чепец, из-под которого выбиваются неопрятные волосы с тонкими прожилками седины, накрученные на две папильотки и забытые за суетой. Цветастая шаль на плечах, словно сейчас не лето, а осень, и бесконечно старомодное платье, но довольно новое, скорее всего, изъятое из гардероба покойницы-барыни. И самое примечательное — подвижное, эмоциональное лицо, отягощённое всего лишь несколькими мимическими морщинами, она не настолько стара, какой стремится казаться. Старательно милая, но взгляд настолько острый и любопытный, что, кажется, просвечивает насквозь, но это только кажется. Как все эгоистичные натуры, она зациклена на себе, на своей выгоде и выживании.

Но меня больше не волнует ни старушка, ни обстановка, ни перспективы. Вокруг меня нет ни единой приметы нашего мира. Ни розетки, ни лампы на потолке, ничего, что могло бы хоть как-то помочь мне найти выход из непростой ситуации. Теплилась мысль, что это какие-то новейшие технологии, и я сейчас сплю в медикаментозной коме, но нет. Ощущения настолько реальные и осязаемые, что я невольно простонала:

— Мама дорогая, это куда меня так забросило? — мой стон прозвучал как мелодичная песня и ещё больше удивил старушку.

— Знамо дело, в поместье помещицы Антиповой, ты точно всё забыла?

Машинально киваю, но сказать уже ничего не могу. Картина мира рассыпалась на тысячи осколков, всё, что произошло со мной – не имеет обратного хода.

Страх охватил сознание, но провалиться в очередной приступ паники мне не позволил громкий голос нового хозяина:

— Савелий, а куда ты отнёс Елизавету?

Кучер что-то пробубнил, и через несколько минут, дверь нашей спаленки бесцеремонно распахнулась, на пороге возник молодой мужчина довольно приятной наружности. И тоже в старинном сюртуке. Теперь я смогла рассмотреть его всего, и, надо сказать, новый хозяин оказался очень даже привлекательным: тёмные волосы, серые глаза, прямой нос и высокий лоб – всё как у породистого наследника дворянского рода, но в целом от него разит безнадёжным упрямством и самомнением. Ожидать от такого человека милости — занятие, обречённое на провал.

Он так и стоит в дверях, увидел меня, лежащей на кровати, слегка стушевался, наверное, это неприлично вот так врываться в спальню, но его этот факт не остановил, и он обратился к «старушке»:

— Сударыня, я провёл осмотр дома, приятно удивлён сносному состоянию спален и второго этажа. Но всё же, у меня есть сомнения, относительно вашего пребывания в МОЁМ поместье. Особенно если вы утверждаете, что у Елизаветы Васильевны есть некое родство с покойной. Павлина Павловна, сей факт ставит меня в неловкое положение.

Я с трудом поняла его намёки, дело явно связано с какой-то этикой и моралью, какая усложняет наши и без того непростые отношения?

— Седьмая вода на киселе, внучатая племянница, взяли из жалости, с последнего курса пансиона, опосля болезни, она и потеряла зрения вследствие оной, — Павлина Павловна взбодрилась и решила врать, не стесняясь ничего, только бы остаться в поместье. — Она у нас «взаместо» патефона, песенками развлекали-с нашу барыню, песенками-с!

Теперь в голосе предприимчивой старушки появились нотки местечкового импресарио.

— В таком случае попросите Елизавету Васильевну что-то исполнить…

— Сударь, я слепая, но не глухая, кхм, кхм! — прокашлялась и вдруг выдала, потрясающе красивым голосом абсолютно неуместный гимн, ничегошеньки иного почему-то на ум не пришло:

«Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионе-е-еры — дети рабочих.Близится эра светлых годов, клич пионеров: «Всегда будь готов!»

И тишина…

Глава 3

Несколько бесконечных секунд мы все, и даже я, пребывали в замешательстве. Дёрнул меня чёрт спеть самую неуместную в сложившейся ситуации песню пионеров, видать настолько врезалась в подсознание с детства, что ни топором, ни петухом не выбить.

Его превосходительство с трудом вернул на своё удивлённое лицо маску невозмутимого спокойствия, наверное, радуясь, что я слепая, и не увидела его ошеломлённого выражения.

— Допустим, голос невероятный, но репертуар, откуда у вас такое странное произведение, ладно бы романс или колыбельная, но марш… Или это протест? Вы протестуете против выселения, или протестуете против того, что я, как вам кажется, забираю нечто принадлежащее вам…

Павлина побагровела, потому что новый хозяин, как злопамятная женщина, сам развил тему, сам придумал доводы, и сам же на них обиделся. А обиженный мужчина порой гораздо хуже женщины…

Вздыхаю и с самым невинным видом пытаюсь сгладить остроту момента:

— Просто пришло на ум, это детская речевка, ничего особенного, для игры в «Зарницу», если вы понимаете, о чём я. Ни малейшего желания, оскорбить вас и ли выразить неуместный протест. Да и против чего мне протестовать? Вы говорите о своих правах так уверенно, что у меня нет сомнений. Мы могли бы уехать, будь у нас хоть какие-то ресурсы и средства, но их нет, нам только пешком по пыльной дороге до самой столицы, глядишь, к зиме добредём.

Павлина встрепенулась, побелела лицом и очень жалостливо посмотрела на нового хозяина, старушка поразительно прозорлива, на ходу соображает. И сейчас всё вывернулось так, словно я прошу ссудить денег на отъезд, и такой поворот мою наперсницу тоже устроит, и даже более, чем перспектива остаться здесь. «Главное — не продешевить и взять наличными, а не чеком», — эта мысль у неё буквально бегущей строкой пробежала по лбу.

— Вот значит, в чём дело, и как я сразу не догадался? Вы желаете за мой счёт поправить свои плачевные дела, и устроиться в столице? Допустим, я ссужу вам сто рублей, этих денег хватит на три месяца скромного существования, но потом? Вы действительно выйдете на улицу с песнями, будете позорить имя своей дальней родственницы? Или как иначе вы собираетесь себя содержать?

Павлина открыла рот от удивления, её беглый разум не уловил ни единой логической связи между желанной сотней рублей, и нашим дальнейшим существованием. Она-то собиралась отправить меня на работы, а раз я слепая, то это всё меняет. Неуклюжая ситуация получилась, невинная, казалось бы, ложь, ей же боком и вышла.