Дитрих Гюнстлинг – Пляски (страница 5)
Бупя нехотя покачал головой. Рассказчик немного походил около стола, соображая, что же ему сказать дальше. Тут Бупя отпихнул его назад и шепотом произнес:
– Да сядь ты на место!
– Тише!
– Тишь, тишь, тишь!
Тут слово взяла Маринка. В комнате зазвучал дрожащий, высокий голос, который пытались заткнуть все. Говорила она что-то невнятное, все слова вперемешку. Так и заглохла, как поняла, что ее не слушают. Все пытались начать свой рассказ.
Дарья Ионовна обратила на себя внимание присутствующих и продолжила:
– Хватит сабантуй устраивать, лучше послушайте, что случилось с Марфой на Кривом берегу. Марфа, расскажи им, что там было.
Женщина справа от Дарьи Ионовны замялась и скривила гримасу:
– Рассказывать, в принципе, нечего. В прошлом июле я собирала на Кривом голубику. Я перешла берег, поднялась по тропке вверх и нашла хорошее место. Так вот, сижу, значит, ягоду собираю и тут слышу: за спиной скрежет зубов. Все, думаю, на медведя напоролась. Оборачиваюсь и вместо медведя вижу старуху.
– Ту самую?
– Ту самую. С корзинкой на плече и с веткой в зубах. Она оглядела меня, сплюнула ветку и присела рядом. Что, говорит, много ягоды нынче вылезло? А у самой видно, что не за ягодами пришла – корзинка-то плетеная. Так я показала ей свое ведерко и говорю, неужели будете в корзину собирать, кто, говорю, за ягодами так ходит? А сама хитрющая такая, все осматривает меня, будто приценивается. Глазками туды-сюды, все что-то ищет. И тут я сдуру ляпнула, что грибов в этой части леса нет, на что она рассмеялась. Стала говорить, что мол разучились мы природу любить, научились только отбирать. Ходим вот по ягоды, собираем их ведрами и кушаем с сахаром. А сколько их отсюда выносим? Ведер по пятнадцать каждая семья, что больше сотни двухсотлитровых бочек за год. Это одних ягод. А грибов! Сколько ежегодно молодых берез на веники губим? Ну, тут я смекнула, что к чему, и остановила ее. Мол, по-вашему, куда все это девать? После этих слов она возмутилась, прямо со злостью посмотрела на меня.
– А ты чего?
– Сплюнула я, в лес трепаться пришла что ли? Взяла ведерко в руки, короче, решила уходить. А старуха эта сразу на ягоды разлеглась и стала петь. Ну, думаю, связалась с дурой. Страшно мне, не знаю, как уйти. А она лежит на ягодах и горланит. Я тут же поднимаю ее на ноги, так и сяк, ты чего ягоду мнешь, а та не слушается и все поет.
– И вот еще про Веронику и ее палисадник…
– А что там?
– Так гнилой палисадник у нее. Живет с сестрой Лилей эта Вероника. Нигде обе не работают, сидят дома, вяжут всякое. После смерти родителей ни хозяйства, ни домашних животных у них не стало, что от родителей досталось.
– Да-да, а палисадник весь исхудался у них, раньше цвел. Кто их знает, что у них там творилось.
– Да хватит вам!
Показался Околюб. Добрый старик по натуре, но сейчас весь пыхтел от злости:
– Стыдно вам должно быть. Как базарные бабы сидите тут, языком чешете. А ты, – Околюб бросил шерстяные носки в лицо Брофу, – уши развесил. Сидишь, улыбаешься, а кто – мы и не знаем.
– Так с райцентра же, он говорил…
– А кто его знает! Ну, пришел продавать, так продавай. Но людей не баламуть. Носки хотел купить, так лучше Плотникова подожду, чем у тебя бесплатно брать.
– Действительно, – Жоржо стало стыдно, – как-то странно тут мы собрались, наговорили чуши.
– Так я же к вам со всей душой, – Броф занервничал.
– Не так приходят к людям, – Околюб прикрикнул, – забирай вещи и уходи. Не путай людей.
Кто-то из присутствующих хотел было остановить Околюба, жалко было расставаться с вещами, но не посмел.
– Отдавайте ему вещи, пусть уходит. В райцентре так у себя людям голову пудри. Отдавайте.
Гости разом притихли: Маринка пристыжено опустила глаза, Дарья Ионовна стала серьезной. Всем остальным просто нечего было сказать. Бупя быстро встал со стула и первым отдал присмотренное обратно Брофу.
– Прав Околюб. Иди-ка ты лучше отсюда. В следующий раз днем приходи и цену говори.
Броф собрал вещи в баулы и вышел из дома. Маринка присмотрелась в окно.
– Это кто там убегает?
– Мирон, видать за окном стоял, вот дурак.
– А этот?
– Не видно его, странно. Уже ушел что ли? И где ты его нашла?
– Да у пекарни стоял с баулами, говорю, давай у себя людей соберу, так же удобней.
– Ну и черт с ним, – Околюб успокоился и сел за стол.
Неловко было всем, каждый хотел было уйти, но надо как-то поделикатней, просто встать и выйти было неловко. Так и сидели все молча с минуту. Затем Маринка снова посмотрела в окно.
– А теперь кто это там бежит?
– Сюда?
– Кто?
– Мирон, что же дурак этот бегает туда-сюда?
– И кричит что-то?
Дарья Ионовна прислушалась.
– Про пожар кричит вроде.
Все испуганно завертели головами и повставали со скамеек.
– Пожар!
– Бог ты мой, – Марфа подбежала к другому окну, схватилась за голову и в спешке выкрикнула мужикам, – это же конюшня горит!
Раскидывая друг друга, стараясь быстрее выбежать, будто пожар был в самом доме, все кинулись к двери. Околюб взял свою трость и начал ею дубасить мужиков по головам.
– Пру, бешеные, задавите!
Никто его не слушал, все один за другим протискивались в дверь и выбегали на улицу. Через секунду в доме не стало никого, и Околюб, взяв свою сумку и накинув ее на плечо, вслед за остальными выбежал прочь.
Конюшня стояла особняком и находилась чуть выше остальной улицы. Она представляла собой деревянный амбар, с плоской крышей и огромными воротами, на которых висел амбарный замок. Впрочем, ничего этого сейчас не было видно из-за заполонившего дыма и огня. Всех охватил ужас. Николай стал кричать, что в амбаре хранились три тонны прошлогоднего сена и там были привязаны семь кобыл. К конюшне быстро пригнали телегу с цистерной, и все без разбору стали наливать воду в ведра и бежать к амбару. Улица наполнилась людьми, бегущими к конюшне с ведрами, полными водой. Дети с криками и с лопатами над головой бежали вслед за своими отцами и пытались их перегнать. Уличная паника и крики радовали их, и они почему-то смеялись. Небо вдруг окрасилось в оранжево-красное, пепел разлетался во все стороны, отчего пуще веселил ребят и пугал их родителей.
Огонь выбил стекла и с треском полез из окон наружу. Андрюха пытался завести трактор, но не смог. Крики, вопли, бабы бегали с ведрами, мужики, отобрав лопаты у детей, пытались засыпать огонь землей. Вскоре вода в цистерне закончилась, и мужики с ужасом уставились на конюшню, которая разгоралась сильнее и уже раскачивалась в разные стороны. Николай, все крича, подбежал к цистерне и стал ее разворачивать. Подняв нижний крюк и привязав его к стойке, он подозвал мужиков, и они покатили ее на дорогу. Откатив метров на двадцать, они остановились, с секунду отдышались и, взявшись со всех боков, покатили ее на ворота. Дарья Ионовна, увидев приближающуюся цистерну, заорала во все горло: «Разойдись!» и сама тоже отскочила в сторону. Разогнав цистерну, мужики толкнули ее, и она со всего размаху врезалась в ворота и перевернулась на бок. Ворота после удара треснули, разломались пополам и упали вовнутрь. Из-за этого верхняя балка забегала и рухнула на землю, отчего крыша слезла вниз и повисла в двух метрах от земли. Огненные языки выползли наружу и мгновенно облизали цистерну. Через секунду она слилась с остальной массой и пылала огнем. Николай отбежал в сторону и прижался к стоявшей поодаль от конюшни толпе. Все поняли, что конюшню уже не спасти, некоторые рыдали и молились, понимая, что и это уже не поможет. Конюшня плавилась в огне.
Вдруг в этом месиве началось движение, треск огня заглушило громкое ржание и через цистерну из самой глубины конюшни на улицу стали выпрыгивать кобылы. Они перепрыгивали огонь, с ошарашенными глазами озирались вокруг. Горящие гривы сводили их с ума, они бешено убегали вниз по улице. Мужики встали по обе стороны дороги, обливали пробегавшую мимо кобылу оставшейся водой. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Все. Николай со слезами упал на землю и зарыдал вместе с бабами, делая паузы, чтобы облегченно вздохнуть и прошептать:
– Что такое, что такое!
Конюшня затрещала и рухнула. Горящий пепел разнесся по всему небу и под крики ребятни испарился в воздухе.
4
Утром дом Матвеевых вновь гремел на весь переулок. Сенька вбежал на кухню и схватил с печки чайник. Выдув воду, он подбежал к холодильнику, вытащил из него пару блинов и только хотел запустить их в рот, как получил хороший пинок в зад.
– Видел, как конюшня горела?!
– Сядь, Прохоров.
Сенька положил блины обратно и уселся за стол возле Маркела.
– Вот скажешь сейчас, что у нас опять крест – я тебя задушу!
– Перебьешься, – Маркел встал и начал одеваться, – ты чем ночами занимаешься?!
– А что?
– Да ты на себя посмотри: глаза заспанные, лицо опухшее.
– Так конюшня горела, разве не видел?