Дитрих Гюнстлинг – Пляски (страница 4)
Жена кинула кочергу на пол и сняла фартук.
– Ну, – зачесал Мирон затылок, – кто же знал, что так задержусь?
– Вот оно как! Значит, нажраться всегда знает когда!
– Ну отчего сразу «нажрался», шкаф помог передвинуть, сам-то не одолел он.
– Оть, ты!
– Ну и посидели чуть-чуть.
– Чуть-чуть?! Ночь на дворе! Ты с утра как встал, так и дал деру, за хлебом, вишь, ушел. Хлеб где?
– Хлеб где? – Мирон задумался, – хлеб говоришь? А! Так у Григорьева и оставил, на веранде, в белом пакете. Забыл-таки!
– Не шуми, детей напугаешь. На обед ждали, без хлеба дети ели, думали, а может к ужину притащит, нет же!
– Тих, тихо, не шуми.
– Завтракать тоже без хлеба будем.
– Так чего, – растерялся Мирон, – обратно теперь тащиться?
– Ай! И не найдешь тебя после и хлеба не купил, видать.
– Как не купил? Купил я, – Мирон отошел к двери, – говорю же, у него на веранде лежит, в пакете.
– Снимай уже башмаки свои, куда пойдешь.
– Да светло же еще!
– Нет хлеба у тебя!
– Да возьму и принесу, возьму и принесу, вот взял и ушел!
И не успела жена раскрыть рот, как Мирон вывалился за дверь и спрыгнул с крыльца.
Рад был он, что с дому удалось сбежать, иначе весь вечер жена не дала бы покоя. Пошел он к Григорьеву, так тот успел закрыться и заснуть, никак его уже не разбудишь. Что теперь делать? Мирон возвратился к своей калитке, постоял, покурил, домой заходить было не охота, да уже и вечер был в самом разгаре, отчего же нынче дома просиживать? Решил он прогуляться до переулка, а как дошел, так решил свернуть на другую улицу и выйти к другому переулку. Гулять нынче требовала душа, на худой конец поколотить бы кого, но как назло никого в это время не было на улице, даже собаки куда-то попрятались. Совсем раскис Мирон, решил было до дому заворачивать, как на другом конце улицы приметил мужичка, который шустрил к перекрестку, а после завернул за угол. Кто же это по темноте торопится? Интересно стало Мирону, добежал он до конца улицы, вышел на перекресток, стал вглядываться, все глаза переломал. Прислушался – тишина. Как вдруг увидел того мужичка на другой улице, уже успел кого-то встретить, на пару шел. И куда так торопятся, завелся Мирон! Пошел за ними следом. А те двое увели его совсем в другую степь, к другому концу деревни, но и это еще что – так привели его к дому самой Дарьи Ионовны. У крыльца они остановились, осмотрелись и без стука вошли в избу.
– Кто же это без стука к ней вечером ходит? – удивился Мирон, – Вот и мне бы так заходить, нет же! Выкинет за шкирку за раз, это как пить дать.
Не успел Мирон оглядеться, как видит, к дому подошел еще один украдкой, захлопнул калитку и так же без стука вошел внутрь.
– Вот какие дела, что же у Дашки это сегодня, – стал гадать Мирон, – так неужели еще кто-то плетется?
И правда, к ее дому подкрались еще двое, постояли, покурили, а уж после вошли. Одного из них Мирон узнал, тот в шапке был Бупя, такого кабана не узнать было трудно. А вот второго Мирон не узнал, но, видать, тоже не из простых был. Недолго думая, Мирон забежал во двор Дарьи Ионовны, завернул за угол, прилип к окну и стал слушать.
У стола сидели Дарья Ионовна с Марфой. Это такие две бабы, которые и прикрикнуть могут и заржать на всю улицу, пугая всех собак. Рядом с ними еще пятеро баб, есть и помоложе, и постарше. У стены только зашедшие Бупя, Жоржо, Прокопий. Здесь и Муська с сестрой, и мать Муськи. Мирон присмотрелся, все в руках теребят, передают друг другу ткани, одежду, рубашки. А у печки между двух больших баулов сидел незнакомец. Маленький, чем-то противный, с заостренным носом и ушами и с неровной бородкой. Сидит и улыбается, с удовольствием наблюдает, как люди рассматривают его товар. Сразу понятно, из райцентра пришел. С товаром, в основном, одеждой. Есть у него и другие вещи: по кухне, игрушки детские. Заезжает к ним изредка в деревню то ли Бродников, то ли Плотников с товаром. Люди так же собираются, но днем и на улице. А этого барыгу Мирон в первый раз видел и странно как-то, что в чьем-то доме, к тому же вечером. Мирон прислушался, вроде говорить стали внятней.
– Вот красота какая, мне немного узкая, племяннице отдам, – Дарья Ионовна еще раз покрутила в руках летнее платье, радостно завернула ее, – как звать-то, еще раз, а то все из головы вылетает?
Незнакомец посмеялся и прижмурился:
– Броф.
– Ага, – Марфа передала рядом сидящей футболку, – а имя как?
– Просто Броф.
– Просто Броф, тоже с райцентра? Никогда тебя не видели. К нам постоянно Плотников приезжает, раз в месяц, привозит товары.
– Так заболел он, виделся с ним недавно, говорит не приедет еще долго. Так я взял и решил вместо него.
– Броф, а ремень бы мне, – Жоржо поднял руку.
– Ага, – Броф покопался в бауле, вытащил ремень и протянул Жоржо, – как раз последний остался, из кожи.
– Я зачем спросила, платье за сколько отдашь?
– Вот это? – Броф присмотрелся, – так забери.
– Как это, – Дарья Ионовна удивилась, – мне же надо расплатиться.
Броф хитро посмотрел на всех, все обратили на него внимание, цену всем хотелось знать.
– А смотрите-ка друзья, давайте поступим так. У меня этот товар залежавшийся, мог и выкинуть. Вы выберите, что вам угодно, взамен можете мне новости рассказать свои, что у вас тут и как. Я может, подумываю переехать сюда, а что? Вроде и весело у вас, и хорошо. Поэтому вот интересно стало, может знать мне что надо.
– А что хочешь знать? – Прокопий аж обрадовался с курткой в руке, доволен был, что пришел сюда.
Броф улыбался, хитро посматривал на Прокопия.
– Деревня простая, люди хорошие. Раньше колхоз был, сейчас поля держим, но с каждым годом все сложнее.
– Тихо тут, к нам редко кто приезжает, друг друга все знают.
– А бывали ли у вас тут случаи странные? – Броф заинтересовано продвинулся вперед, – в тихом омуте, как говорится…
– Да, бывает всякое…
– Например? – Броф приготовился слушать, – всегда интересовался такими вещами. Давайте так. Кто мне расскажет интересную историю, тот бесплатно вещь свою заберет, еще и в следующий раз ему что-нибудь хорошее привезу.
Смех прошелся по дому и заглох. Каждый стал припоминать, чтобы такое выдать, что могло заинтересовать странного гостя. Мирон так и не разглядел, кто дальше говорил.
– У нас в последние года такое творится, своими глазами не увидишь – не поверишь. Четыре свиньи у нас утонуло. Я жизнь прожил в этих краях, а такого сроду не видывал. И тонули так, будто их кто-то за ноги тянул. Дети рассказывали, как свиньи бултыхались в воде, теребились в разные стороны и уходили под воду. Я человек боевой и во всякое такое не верю, но это точно уж чертовщина! А что было в позапрошлом году!
– Что? – Броф от нетерпения открыл рот.
– А вот что. Маркична, жена главы нашего, под декабрь зашла к себе в дом. Глава в конторе был, все время там допоздна: сидит, все сидит, будто и впрямь работает. Так вот, уже под вечер, когда стемнело, вышла Маркична во двор за дровами. Вернувшись, увидела она старуху на своем столе. Но вот что интересно – увидела не сразу, а только после того, как кинула дрова у печи и сняла тулуп. Маркична, ясное дело, остолбенела и стала кричать, а не тут-то было – старуха бегом к ней и бац по голове кулаком. Дальше что с ней было, Маркична не помнит. Очнулась она в своей спальне, над ней под самым потолком висела та самая старуха. Только теперь она была до ужаса страшная: вся посиневшая, с черными губами и глазами, брови не как у нас, а вертикальные и клыки были: желтые, гнилые. Старуха скребла потолок и вопила на непонятном языке, затем достала из-за пазухи горсть вилок и начала кидать на пол по одной, приговаривая при этом заклинания. Единственное, что успевала Маркична, так это сосчитать, сколько было вилок. Их было семь. После старуха спустилась к Маркичне, вырезала на ее лбу полосу и Маркична уснула. Она побоялась рассказать мужу об этом и залепила царапину листьями. Следующим вечером все повторилось. Теперь эта старуха бегала около кровати, все норовя содрать с Маркичны тряпье и бубнила, бубнила, бубнила. Тут вторая царапина и снова обморок. Теперь уж рассказала мужу, а тот накричал на нее и задал затрещин.
– Так?
– А придя домой под вечер двадцать восьмого ноября, глава увидел свою жену головой в печке, укутанную в белую простыню и с выдранными ногтями. Я человек боевой и во всякое такое, конечно, и не поверил бы, но это сущая чертовщина! Ведьма! Она летала по комнате и заклинала Маркичну! Ведьма!
– Все это байки.
– Конечно, придумываешь тут всякое!
– Да на самом деле такое было, у главы спросите.
Броф потер ладони, аж потные они стали:
– Вот у вас тут страсти какие! Так в самом деле такое было?
– В самом деле.
– Да байки это, напридумывал.
Рассказчик ударил по столу и выбил трубку на стол – пеплом запахло.
– Э нет, хозяйка, было бы это только байкой! Но история продолжается. На третий день всей деревней хоронили Маркичну. Ее чинно донесли до кладбища, положили в яму, начали засыпать, как, страх божий, слышат постукивания. Глухие, тук, тук. Слышат и не поймут, откуда эти звуки. Только минуту спустя мужики поняли, что стучат из гроба. Бабы тут же с кладбища вон, парни, что помоложе, освистали могилу и тоже дали деру. Остался лишь глава, да еще с десяток мужиков. После долгих сомнений решили все-таки открыть крышку. Степан, гробовщик наш, спустился вниз, выдернул гвозди и обратно наверх. Потом уж палкой скинули крышку и взглянули вовнутрь. И тут уж все мужики: и рослые, и усатые, и будто бы плечистые с криками бросились в деревню. Один глава стоял у гроба, только и делал, что хлопал глазами. Самое удивительное, что могло произойти после всего приключившегося – гроб был пустой, ни духа, ни тени Маркичны в нем не было. Ведьма! И, не дадут мне соврать, так оно и было. А, ишь, куда она пропала, куда делась – никто не понял. Но на следующий день могилу все же закопали и поставили крест, чтоб по традиции было. Во, какая страсть у нас творится, а ты говоришь «байки»! Вон и Бупя подтвердит, сам видел он.