Дитрих Гюнстлинг – Пляски (страница 3)

Через полчаса они добрались до кладбища. Сенька, под конец измученный, с облегчением сбросил с себя крест на землю. Маркел снова закурил и оглядел кладбище. Оно простиралось от дороги за холмом до кустарников, дальше которых шел лес. Кладбище было серым, лишь слева от холма пестрели некоторые свежие оградки, все остальное: справа и до кустов, было уныло однотонным.

Сенька пошел направо. Маркел посмотрел ему вслед, повернулся и пошел к холму. Вскоре они отошли на приличное расстояние друг от друга, и тут Сенька по-настоящему заволновался. Осторожно ступая, он обходил горочки, понимая, что там под землей, и временами его взгляд упирался в сплошной лес из крестов в поисках заветного прохода между могилами. И тут он услышал крик своего товарища. Сенька бросился бежать в сторону холма, наступая на выступающие горки. Он бежал сломя голову, взлетая над крестами и приземляясь уже на другой стороне оградки.

Пробежав приличное расстояние, он увидел Маркела, стоящего с крестом над чьей-то могилой. Радуясь находке Маркела, Сенька стал махать ему кепкой и уже не замечал мелькавшие перед глазами горки. И тут на Маркела набросился старик. Он повалил Маркела на землю и начал бить по голове. Сенька уже подбегал к ним сбоку, но неудачно зацепился ногой за крест и со всей дури шлепнулся на землю, разбив при этом нос. Кровь хлынула. Не обращая внимания на это, он прыгнул на старика и заколотил его. Старик, заныв от боли, закрыл рот рукой и выкрикнул:

– Сволочи!

– Тише, – Маркел немного успокоился и теперь стоял над стариком неподвижно, – ты чего драться полез?

– А нечего кресты красть!

– Кто крадет, старик, – Сенька выпучил глаза, – кто крадет? Мы притащили крест!

– Тихо Прохоров, – скомандовал Маркел, – ты кто такой?

– Комаршевский.

Сенька разозлился и пнул старика в ногу.

– Кто такой?

– Сторож я, а вы кто такие? – старик встал, отряхнулся и потер бока.

– Матвеев Маркел, дружина, а это мой помощник.

Старик ухнул.

– Вы с крестами чего ходили?

– Не, – Маркел поднял крест, – этот крест был похищен ночью с этого кладбища и был найден посреди Сосновой. Он стоял на дороге.

– Да ладно?!

– Только вы не это, тайна как-никак.

Старик осунулся и с недоверием поглядел на ребят.

– Раз сторож – так сторожи, ты сколько здесь?

– С прошлой субботы, недавно совсем. С района.

– Что-нибудь видел?

– А что я мог видеть, – испугался старик, – каждый день обхожу участок, лишних никого не примечал. А если так, между нами: кого должен был видеть?

– Да всяких там.

– Воров?

– И их тоже.

– Не, не. Старушки заходили, с сельсовета были, а вот воров не было.

– Ну, это конечно.

Сенька повернулся к могиле и подозвал обоих.

– Свежие следы, точно не мои, так, – он поднял ногу старика, – и не ваши. Маркел взгляни, крест, видать, сзади выдернули, оттуда удобней всего. Вор, однозначно, мужчина. Крест тяжелый, как чугунный, выдернуть трудно, а как в деревню тащить?

– Согласен, – Маркел еще раз протянул руку сторожу, – а дядя Витя где?

– Я за него.

– Странно, нас бы дядя Витя предупредил.

Маркел махнул и ушел прочь.

К сумеркам к Маркелу в дом вновь влетел Сенька.

– Прохоров, мать его! – Маркел придвинулся к окну и, тяжело охнув, подбежал к двери, – Сенька, если жрать прибежал…

– Тихо ты, какие блины. Ты воды лучше дай.

Маркел вытащил Сеньке чайник и вместе с ним вышел на крыльцо. Было еще не так темно, чтобы Маркел смог различить на лице Прохорова нехорошую радость. Отобрав чайник, он поставил его на крыльцо и засунул руки в карман.

– Маркел, – Сенька крикнул в лицо напарника и, тут же получив подзатыльник, понизил голос и почти шепотом стал выкладывать Матвееву все, что он узнал, – Наумовна спит?

– Спит. Давай, чего у тебя.

– Хорошо, что спит. Не услышит. Капитолина Станиславовна Корзунина действительно была редактором местной газеты, но это не главное. А то, что Корзунина играла в сельском оркестре «Колосок» на балалайке.

– Ну и?

– Балалаечницей она была так себе, в такт не попадала, поэтому вместе с ней сидели другие: Рябкова, Кольша и Зельковская. Но и не это главное. А то, что в этом оркестре играли Орест Матрена Ивановна – ударными, Жерехова – баяном вместе с Пончиком. Иван Тимбердиев был контрабасом и остальная троица: Фокс, Бердяев и Гормушкаев – домрами. Но и это не главное!

– Да что же?

Сенька повысил было голос, но вспомнив про подзатыльник, приутих и так же истерично продолжил шептать:

– В нем были Фокс, Пончик, Гормушкаев, Зельковская и все остальные. А знаешь, и это не все!

– Да что же, едрыть тя, Сенька, что еще?

– Кто собирал налог, кто распределял урожай?

– Ну глава может, кто еще? Я же не местный.

– Совет деревни, выбранный в последний раз девять лет назад и через три года распавшийся. И Орест и Кольша и все-все являлись членами этого совета. Во, Маркел!

До Маркела начал доходить смысл услышанного, и он стал лихорадочно ударять в ладоши, не спуская глаз с Сеньки.

– И это не главное Маркелка!

– Да едрыть Сенька, еще что?

– Раз это оркестр, то не хватает еще двух домр и дирижера для полного комплекта. Значит, по крайней мере, еще три музыканта, три члена совета деревни и еще три креста! И если узнать, кто это такие и не живы ли они…

– У нас появился след!

Маркел, еле сдерживая эмоции, обошел грядки возле крыльца, схватил Сеньку за плечи и по-детски радостно зашипел.

3

Тем временем уже чернел горизонт и едкий дым больших костров с берега ручья заполонил весь прогон, когда ребятня решила расходиться по домам. У ручья жгли солому с ветками, собранную после большого субботника.

Детвора уже забежала в дома, уже и кеды стали сушиться на крыльце, а Мирон только вспомнил, что и его давно заждались. Он завернул еще колбасы, залил в рот последние полстакана и, попрощавшись с Григорьевым, встал с табурета и вышел на улицу. То была дальняя дорога до дому – еле доплел Мирон до своей калитки, расцеловал собаку и, не промыв сапоги, завалился в дом. А за столом с приготовленной кочергой второй час ждала жена. Увидел это мужик, кряхтя, лег на табурет и крикнул в ее сторону:

– Руби!

После стиснул зубы и стал терпеть. Сильно поколотила его жена, с трудом поднялся он на ноги, потер бока и крикнул еще раз.

– А теперь корми!

– Оть, ты!

– Да похлебку какую-нить налей.

– А кончилось все, на ужин надо было приходить!