Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 87)

Разбойник-ветер еще, чего доброго, разорвет мне гардину, а рама смахнет будильник с подоконника. Ты, будильник, перестань грозить мне стрелками. У меня еще час, а там перед калиткой просигналит Кришан, устроит фарами настоящую иллюминацию. А может, привезет нынче своего завклубом, товарища Куно. Вот когда в доме дым коромыслом! Они отсылают шофера еще в Меркерслейтене и семнадцать километров до дому шагают пешком. Марш против старости, так они это называют. И все, о чем не доспорили за последние месяцы, выкладывают друг другу. А в споре оба не святые, боже избавь! Ко мне доберутся усталые как собаки — и сразу в сад и об одном молят: воды, воды, из ведер, из кадок, из бочек — подавай им океан воды. И это двое солидных мужчин, вдвоем они. считай, уже шесть раз бегали за акушеркой.

Что ж, для Куно я достану раскладушку, ее убрать быстрее, чем поставить. Я ведь знаю, они и в кроватях будут спорить. Мне порой сдается, что Кришан нарочно собирает вокруг себя таких людей, как Куно. Они его все время подхлестывают, одну за другой мысли подкидывают и жить спокойно не дают своим беспокойством. Куно как раз из таких, до всего ему есть дело, во все должен вмешаться. Все не по нем, все несовременно — в его клубе, понятное дело. «Не отрывайся от действительности, — говорит Кришан, — думаешь пробить в Совете Министров дворец культуры, как в Дрездене? Держи карман шире!» — «Мне он даром не нужен, — оскорбленно отвечает Куно, — эта коробка уже через двадцать-тридцать лет устареет. Прошли времена, когда человека в зрительном зале два часа обрабатывают со сцены. Он хочет сам участвовать в событиях, сам влиять на них». Вот тут-то начинается их спор, а уж расходятся они вовсю. При этом находят слова позаковыристее, толкуют о пропорциях и концепциях, все такое, о чем простому человеку думать некогда. Правда, я иногда размышляю об этом, только мысли мои проще и яснее. В конце-то концов, мне надо иметь собственные суждения. Иногда я прислушиваюсь к их спору и замечаю, что они и внимания на меня не опрощают. Считают, пожилая женщина, о коммунизме с ней надо говорить с оглядкой. Обращаются со мной точь-в-точь как учитель Кляйнхемпель в вечерней школе, всегда оскорбительно-мягкий. Не спорю, в шестьдесят четыре года нелегко научиться рассуждать последовательно, но когда, слава богу, поймешь что к чему, то видишь: ты — хозяин собственной жизни, можешь сам распорядиться годами, что прожить осталось.

Ах, опять этот злосчастный ящик от тумбочки, а все моя забывчивость. Он каждый раз открывается все хуже и хуже, уж не счесть, сколько я собираюсь снести его к столяру. Старику Земишу тут пройти раз-другой рубанком, нечего мне по нему кухонным ножом чиркать. Лучше уж выслушаю его ехидные вопросики: «Ну, как дела у твоего партийца? Все еще за государство голова болит? Он хоть здоров? Это главное. Здоровье надобно при любом императоре». Будто я не знаю, что Земиш в августе шестьдесят первого опоздал на последний поезд. Пришлось распаковывать чемоданы и снимать рубанок со шкафа. Я считаю — ему повезло: остался порядочным человеком. Да и кому же, кроме него, подстругать мне ящик от тумбочки. Не будь Кришан таким упрямцем, я б купила что поновей. Но он твердит свое: «Нет, оставь все как есть. Я ведь бываю от случая к случаю, зачем нам новая мебель?» Да уж семь месяцев, как носа не кажет.

А вот когда Кришан домой притащил этот пыленакопитель, ему было, наверно, лет семнадцать. Клубок корней; точно злобный гном превратился в корешок. Сзади — вылитый прусский генерал в треуголке, а положишь эту штуковину на ладонь, она словно косится на тебя, ну что твоя крыса из подпола. С какой стороны ни посмотришь на эту корягу, она каждый раз предстает в новом обличье. Чудеса да и только, а порой жутковато становится, будто что-то примерещилось. Я иной раз обхожу этот чурбак, как в детстве деревенского жандарма. Кришан привез корень с плотины, что строилась у Айбенштока, оттуда же и девушку привез. Косы длинные, черные, и вся — будто хористка из русского ансамбля. Вот была для меня радость, я всегда желала в дом невестку, мне этого хотелось еще больше, чем ему. Но так скоропалительно! Оглянуться не успел, как девушку завел! Нет, такие темпы не по мне, я ведь говорю, Кришану было только семнадцать. Но стоило нм познакомиться, и он влюбился по уши.

Как-то мне пришлось отправиться к нему в горы, он лежал в больнице с переломом бедра, поскользнулся при погрузке бревен и попал под колесо. Беда стряслась в середине зимы, и какой зимы! Но меня ничто не могло удержать, в кромешной тьме, в метель выехала, во рту — ни крошки, в кармане — ни гроша. И уже у самой цели, в Блауентальском лесу, наш автобус застрял в заносах. Мы сидели там тридцать один час, а когда наконец приехали, у меня вся левая нога была отморожена. Впору было ложиться рядом с Кришаном на больничную койку.

Так вот, тогда я и познакомилась с этой чернявенькой, да в первый раз увидела, как Кришан с ума сходит. Он из-за нее утро с вечером перепутал, даже про собрания забывал. А она, не долго думая, взяла да и сбежала с плотины, когда стройка была в самом разгаре. Я уже вернулась домой, не знаю, как он там, в своей времянке, перенес этот удар. Запить он не запил, нет, никогда он не пил, если, бывало, его клали на лопатки. А меня и по сей день жуть берет, когда я смотрю на этот чертов корень.

Вот так, слово за слово, перебираю я прошлое и вдруг спохватываюсь — упрямые стрелки отмахали еще четверть круга. Счастье, что хоть немного времени осталось. Спасибо Фридриху, это он прогнал меня нынче со склада, когда принесли телеграмму. «Я и один управлюсь, — сказал он. — Если ты раз в полгода возьмешь два часа за свой счет, комбинат переживет. Ты вдова, да еще в пенсионном возрасте, и вправе позаботиться о родном сыне. Ступай же, ступай!» Хоть Фридрих и моложе меня на пять лет, но понимает нашего брата, и не оттого только, что это записано в постановлении или по долгу службы, нет, он говорит что думает, без нравоучений, этого у него не отнимешь. Вот меня и бесит, что над его именем измываются. Во всех цехах и отделах его зовут Ф. Второй. Слушать тошно: Коллега Ф. Второй. А пристыдишь их, начинают оправдываться, говорят, это-де чтобы отличить его от завкадрами — тоже Фридриха, что, мол, двух Фридрихов для одного коллектива многовато. Просто им лень хорошо вести себя. Я ведь не придираюсь ко всяким сокращениям, что в ходу у нас на предприятии, и сквозь пальцы смотрю на такую, скажем, глупость, как «мехцех». Но Фридрих не заслужил, чтобы с ним обращались как с маркой сигарет или с грузовиком — спереди две арабские цифры, сзади две римские. Главное, что человек заслужил свое честное имя.

В этом Кришан меня понимает, хотя и тут до конца не соглашается: «Это все мелкие камешки на пути, мы их уберем по ходу дела, главные силы нужны нам, чтобы брать приступом высоты». Когда Кришан говорит о высотах, он подразумевает будущее, уж я‑то знаю. Прежде, бывало, я так и этак раздумывала над его словами, пытаясь понять, что же он разумеет. Не оттого вовсе, что он напускает на себя важность, когда говорит, вовсе нет. Да и не представляю его на трибуне, хотя, конечно же, выступать ему приходится. Бывает, на собрании наш технический директор, поговорив этак не меньше часа, вдруг единым духом выпивает стакан минеральной воды, у меня мурашки по телу бегут: разгоряченный, а вода как лед — то-то его прихватит! Но дома у меня трибуны нет, да и Кришан не из тех, кто говорит на двух языках: одним — на собраниях, другим — у себя дома. Даже о высоких материях, таких, как будущее, он говорит без пышных фраз. «Все, что мы собой представляем, мама, мы приносим из прошлого — наш опыт, наши ошибки, наше воспитание, паши достижения. И пожалуй, некоторые накладные расходы. А будущее не дает нам никаких задатков, оно дает нам только время, которое еще не истрачено. Делаем мы ставку на наш опыт и хотим его использовать — так одновременно должны взять кредит у будущего. Только оно распоряжается временем».

Все будущее да будущее, а вот у меня в руках напоминание о прошлом, о последних двадцати годах. Отбойный молоток подарили Кришану шахтеры, когда получили орден. Золотые руки трудились над этим молотком, сразу видно. К ним бы еще да золотую голову! В орнаменте выгравирована надпись: «Храня добрую память — о тебе и твоих заслугах. Твои бывшие, не забывающие тебя друзья из бригады Бруно Бритце». Ну, словно бы открытка, что вручали до первой мировой войны при конфирмации. А ведь текст составляли здоровые люда со здравым рассудком. Когда же наконец мы научимся писать так же просто, как разговариваем?

Всякий раз, как я беру этот молоток в руки, я вновь и вновь думаю, как же так полупилось, что Кришан попал именно на шахту и не хотел знать ничего другого. С гор из Айбенштока сразу подался под землю, на рудник. Первое время я глаз не могла сомкнуть по ночам, все мне виделось, как Кришан под землей в черные бреши заползает с большущей лопатой, согнувшись в три погибели. От такой работы и хворь схватить недолго, богатырем он никогда не был. А когда он первый раз в пересменок пришел домой, так нос задрал, будто центр Вселенной открыл: «Там землю познаешь изнутри, — восторженно говорил он. — Или ты схватить ее за холку, или ты под копытами». Я все боялась, думала, зачахнет он в этом колодце, из сил выбьется, надорвется. А случилось все наоборот. Первое время он стал мне каким-то чужим, но скоро, уже через год, я увидела его в новом свете. Мне неожиданно под силу оказалось его заветные мысли понимать, сочувствовать его сокровенным желаниям. Но тогда же начались и наши споры. «Что ты мне все толкуешь о шахте, — говорила я. — Да понимаешь ли ты, что такое настоящий завод. какие у нас мощные станки!» А этого ему, боюсь, ни в жизни не понять, разве что рассудком. Как раз теперь, когда скоро лето, я прихожу на работу задолго до начала смены, цех готовой продукции весь залит солнцем — цех новый, окна во всю стену, и новые вырубные прессы так и сверкают темно-зеленым лаком. Не знаю, есть ли где в мире такие станки. Ну, может, где конструкторы придумывают и лучше, так уж всегда бывает. Только я стою и стою перед нашими, глаз оторвать не могу, любуюсь ими и тихонько поглаживаю блестящий металл. Необыкновенно пахнет от прессов маслом, и я внезапно ощущаю, сколько вкладывает человек своего труда в такую машину. Одна, без спешки я прохожу по цехам — наш склад лежит на другом конце, в четвертом корпусе, рядом со сборочным, — прохожу мимо станков и в каждом открываю его особую прелесть. «Вот, — думаю, — еще одна частица нашего сердца уходит в мир, и к этим машинам станут люди и будут делать с их помощью новые машины, и так без конца, на протяжении всей жизни. А начало было положено у нас, под нашей крышей. Каждая гайка, каждый болт, — думаю я. — прошли через мои руки. По крайней мере по моим накладным».