Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 7)

Я заговорил с ней, и, когда она взглянула на меня, я заметил на какой-то миг в ее глазах незнакомое мне выражение. Такой взгляд бывает у человека, который не понимает, что творится вокруг него. Впрочем, в глазах Эвы тотчас вновь засветился нежный, печальный ум, так благотворно действовавший на меня с первого дня нашего знакомства.

— Вольфганг, ты? Здравствуй! — Она улыбнулась своей обычной улыбкой, заменявшей у нее шумные восклицания и объятия.

— Какая же ты молодец — встречая тебя, не надо терзаться угрызениями совести, — сказал я.

В последний раз я заходил к Эве год назад, когда в отчаянии метался по городу с букетом, разыскивая свою невесту, и мысленно уже представлял себе, что она ушла к другому. Эва поставила цветы в воду и, насколько это было в ее силах, успокоила меня. На другой день все счастливо разъяснилось, но с тех пор, кроме извещения о свадьбе, я не подавал ей вестей о себе. Теперь же Эва взяла меня за руку и сразу стала такой, как прежде.

— Ты счастлив в браке? — спросила она.

— И да и нет, но в основном — да.

Есть множество вещей, даже в самом счастливом супружестве, о чем не расскажешь жене. Может, потому, что слишком ее любишь. Эве можно было рассказывать все. Она замечательно умела слушать.

— А ты?

Она поняла, что я имел в виду.

— Знаешь, — сказала она, и робкая улыбка сделала грубоватое лицо миловидным, — такие встречи, как эта, могут вернуть детскую веру в чудеса. Как раз сегодня ты мне очень нужен. Ты никогда еще не был мне так нужен, как сейчас.

Вот и эти слова были для нее характерны. У нее всегда была склонность вкладывать особый смысл в обыкновенные будничные дела — случайность у нее превращалась в чудо. Это могло вызвать недоуменную улыбку, но, с другой стороны, вселяло и страх за нее.

— Как вижу, наши позиции мало изменились, — сказал я как можно бодрее. — Сентиментальные от природы, мы пытаемся идти разными путями — ты вниз, в глубокую засасывающую область чувств, освещенную светом веры, я — вверх, во внечувственную ясность разума. Оба мы идем, быть может, непроходимыми путями, и оба удивляемся, что жизнь не считается с поставленными целями.

— Нравится тебе или нет, — сказала она уже без улыбки, — но многое, конечно же, изменилось. Год не проходит бесследно. Твой внечувственный ясный разум, например, не производит на меня больше впечатления. Мы изменяем окружающую нас природу, почему же в нас самих ничего не может измениться?

— Ты очень выспренно говоришь, Эва. Только в твоих устах это звучит не очень убедительно.

Эва снова улыбнулась и сжала мою руку.

— Но ты-то нисколько не изменился. И все еще считаешь, что ирония возносит нас над человечеством и что факты, которые мы не признаем, для нас не существуют!

— Ты слишком рассудочна, — сказал я, — и слишком противоречива. Сперва говоришь о чудесах, а теперь о фактах. Кстати, запомни — мужчины хотят, чтобы ими восхищались, а не разбирали по косточкам.

Я сказал это веселым голосом, однако, как всегда, в моем замечании проскользнула досада, которую мы испытываем, когда шутливые пререкания вдруг превращаются в серьезную критику.

— Это зависит от личности мужчины, — сказала она, все еще улыбаясь и снизу вверх глядя на меня серыми глазами.

— На чересчур умных женщинах не женятся, как ты знаешь.

— Плохой комплимент твоей жене, мой милый.

— Женский ум в том и состоит, чтобы приноравливаться к мужчине, — сказал я и засмеялся своему, как мне казалось, удачному определению. Но Эва не смеялась. Она глядела вдаль — туда, где в туманной дымке мост городской электрички проходил над широкой аллеей. И, не переводя неподвижного взгляда, сказала очень серьезно, окончательно лишая нашу беседу легкого тона:

— Так ты думаешь, если женщина разделяет взгляды мужчины, то затем только, чтобы завоевать его?

— Да, сознательно или бессознательно. Женщины знают, что мужчина любит, если он уверен в своем превосходстве, и ведут себя соответственно этому.

Эва остановилась, посмотрела на меня очень серьезно и сказала, приглушая свой низкий голос:

— Значит, любовь возможна, если женщина жертвует своим духовным миром?

— Идем, идем, не забывай шагать, Эва. — И я снова взял ее под руку. — У тебя появилась склонность драматизировать события. — Я пытался вернуть нашу беседу в первоначальное русло.

— Может быть! Первый признак стародевичества, правда? Девушки за двадцать пять часто склонны к этому, если они не замужем, да к тому же еще и учительницы. Легкий тон давался Эве еще хуже, чем мне. В нем звучало слишком много горечи.

— Ты действительно очень изменилась, — сказал я.

— Боже мой, конечно!

— И в этом повинны грубияны мужчины? Да я их в порошок сотру!

— Только один, но уж его-то ты пощадишь. — И она пожала мою руку, сердечно, как бывало. — Пойдем, сделай одолжение, пойдем ко мне, мне так много надо тебе рассказать.

Я слишком хорошо ее знал, чтобы не понять, как серьезна ее просьба. И не мог ей сказать, что жена ждет меня с обедом. Я хорошо относился к Эве и рад был провести с ней вечер. Мне казалось, что вернулись старые времена. Я опять ощущал глубокую внутреннюю связь с ней, симпатию и ту легкую напряженность, которая всегда возникает между мужчиной и женщиной. Впрочем, для любви моих чувств было мало.

Ее новую комнату я еще не видал. Она жила теперь в высотном доме у старшей сестры, которая была замужем за инженером. Эвин зять, дельный и усердный работник, который разводил у себя дома орхидеи, считал, как мне сказала Эва, пока мы поднимались в лифте, что в наше время инженеры процветают при любом социальном строе. Он был в командировке, а жена его уехала к матери.

Эва показала мне всю квартиру. Обстановка живо напомнила мне мелкобуржуазную скучищу, царившую в моем детстве. В книжном шкафу сверкали в тисненных золотом кожаных переплетах Ина Зейдель, Книттель и Гангхофер.

В теплом влажном воздухе застекленной лоджии цвели сотни орхидей.

Эва занимала маленькую комнату. Ее старая ободранная мебель, которую я видел и прежде, казалась не на месте в этих свежеотремонтированных стенах. Эвины книги, в большинстве купленные у букинистов, беспорядочной кипой высились на комоде. Репродукции с картин средневековых мастеров все еще были не окантованы и висели, прикрепленные булавками к обоям. На ящике, служившем тумбочкой, за книгами «О философском наследии Ленина» и «Жизнью Иисуса» Швейцера стоял групповой портрет, с которого взирало много серьезных молодых людей. Кое-кого я знал. Очевидно, это был преподавательский коллектив Эвиной школы.

Я был рад, что могу наконец заварить чай по собственному способу.

Равномерно насыпав чай на дно старого чайника, я поставил его на конфорку и приник к нему ухом, чтобы не упустить потрескивание, означающее, что пора наливать воду, но не сразу, а постепенно.

Эва стояла у плиты и нарезала хлеб.

— Хорошо, что ты зашел, — сказала она тихо.

— Никому я так не заваривал чай, — сказал я.

— Хорошо, что ты зашел, — повторила она. — Но боюсь, что причиню тебе боль: ты нужен мне, чтобы рассказать тебе о другом.

Не взглянув на меня, она отнесла хлеб в комнату.

Чай с сахаром и молоком сохранил острый вкус, который мы любили. Язык и нёбо делались от него шершавыми. Есть мы почти не ели и закурили сигареты.

— Вольфганг, — сказала Эва, поглядев вслед поднимающемуся дымку. — Я хочу вернуться к нашему разговору. Итак, любовь означает для женщины духовное самоотречение. Ты так сказал?

— Ты ошибаешься, Эва, это сказала ты со свойственным тебе радикализмом. Я говорил о женском уме и о его приспособляемости.

— Что в конечном счете одно и то же, только выражено несколько любезнее.

— Пусть так! — согласился я. — Но тебя-то почему это занимает?

— Скажи, если девушка любит марксиста и благодаря ему становится марксисткой, ты в любом случае считаешь, что она отрекается от своего духовного мира?

— Это зависит от духовного мира девушки.

Эва принужденно улыбнулась. Ей стоило большого труда скрыть свое нетерпение.

— Ты увиливаешь, Вольфганг. Разве ты не можешь себе представить, что она действительно поверила в новую истину? Или что жаждет прийти к определенному мировоззрению? Разве ты не думаешь, что есть люди, которые стремятся занять твердую позицию, устав от беспрерывных метаний, и хотят, наконец, чтобы жизнь обрела смысл?

— Но конечно же, я так думаю! — Я уже начал терять терпение. — Каждый, кто не удовлетворен собой, знает это чувство! Но я…

— Перестань, пожалуйста, говорить о себе. Значит, ты можешь все это себе представить. Прекрасно. Тогда ты, быть может, поймешь, что я тебе расскажу.

Она сидела, слегка втянув голову в плечи, крепко сжав губы и глядя в потолок. Забытая сигарета медленно дотлевала у нее в пальцах. Я поглядел на нее и понял, какой эгоизм с моей стороны рассчитывать на приятную болтовню за чашкой чаю и сигаретами, когда ее гнетут мрачные мысли.

— Я с ним знаком?

— Да, немного.

— Должно быть, твой сослуживец?

Эва кивнула.

— Рандольф, — сказала она и пристально посмотрела на меня, словно желая как можно точнее понять, какое впечатление произвело на меня это имя.

— Так, — сказал я, пытаясь казаться равнодушным, но понимая, что мне не удастся скрыть своего испуга.

Незадолго до того, как я перешел в другую школу, Рандольф был назначен к нам заместителем директора. Он принадлежал к тем людям, которых я всегда старался избегать, ибо они требуют от своих подчиненных больше, чем значится в трудовом договоре. Он был похож на Рильке, каким мы воображаем его, не зная его портрета, но говорил языком, напоминающим скверный газетный язык.