Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 9)

Не успели мы сдать пальто в гардероб, как прозвенел последний звонок. Я еще наспех поправлял галстук перед зеркалом, как Эва, страшно побледнев, шепнула: «Он ждет меня». Билетерша уже закрывала двери. Я на ходу кивнул Рандольфу и пошел к своему месту.

Постановка оказалась великолепной. Об Эве я вспомнил только в антракте. Она кивнула мне, вставая с кресла и выходя вместе с коллегами в фойе. На ней было элегантное желтое платье, изысканное и простое. Прямые черные волосы падали ей на плечи, еще по-летнему загорелые. Она шла упругой походкой, высоко и свободно держа голову, а не втягивая ее, как обычно, в плечи.

Я разыскал Эву на улице у подъезда, вечерний воздух был влажным. Она стояла, слегка опершись на лестничные перила, с сигаретой в руке. Все мужчины, якобы случайно проходившие мимо, оглядывались на нее.

— Не простудитесь, фрейлейн, — сказал я.

— Очень мило, что сударь еще помнит обо мне, — ответила Эва и улыбнулась такой нежной и умной улыбкой, как не улыбался никто другой.

— Почему ты стоишь здесь в одиночестве?

— Хочу побыть в тишине. Сегодняшний вечер для меня истинная пытка. Он сидит рядом со мной. Спектакль, видимо, его увлек. Он время от времени касается моей руки. Отодвинься я, он подумает, что мне неприятно его прикосновение, не убери руку, он решит, что мне это приятно. Порой он делает замечания, которых я не понимаю. Я сама себя презираю за то, что так волнуюсь. Кстати, мы собираемся после спектакля зайти в кафе «Пресса». Пойдешь с нами?

— Конечно, — согласился я. — Для чего же я сюда пришел? А ты не хочешь узнать, где Рандольф? Да вот и он сам.

Рандольф вышел из дверей и, увидев нас, помедлил секунду, однако, заметив, что и мы увидали его, подошел к нам.

— Вы, кажется, знакомы? — спросила Эва, пытаясь придать голосу уверенность и бодрость.

— Конечно, конечно, — ответил Рандольф, протягивая мне руку. — Рад встретиться с вами. Коллега Бреест поступила очень правильно, пригласив вас вместе с нами в театр.

Улыбаясь, он посмотрел на Эву. Она вспыхнула, но он не заметил этого.

— Совместное посещение театра, — продолжал Рандольф. — должно стать у нас постоянным мероприятием. Надеюсь, что это — в числе прочего — поможет сплотить наш коллектив. В чем мы очень и очень нуждаемся.

У этого человека с мелкими, почти миловидными чертами лица и веселыми карими глазами была безобразная дикция. Он четко отделял слова друг от друга, но не при помощи пауз, это бы еще куда ни шло, а резко выделяя окончания. Даже если человек говорит правильным литературным языком, мы все же узнаем по звучанию некоторых гласных, к какой диалектальной области он принадлежит. Но по невнятной речи Рандольфа установить это было невозможно. От нее несло канцелярией и типографией.

Наблюдая за Эвой, я произнес в знак согласия с ним какие-то банальности. Она пришла в такое возбуждение, какого я не ожидал от нее. Я понял: я больше не существую для нее, и во мне шевельнулось что-то вроде ревности. Такого невнимания я, казалось бы, не заслужил, и меня охватило ребячливое желание поддразнить его. Я завел разговор о постановке. Уж тут-то я мог сказать многое, что для Рандольфа было наверняка внове. Но он все снова и снова возвращался к содержанию пьесы.

— Произведение действительно великое, за душу берет, я глубоко взволнован.

Видимо, так оно и было. Эва тоже заметила это. Рандольф повернулся к ней и с пылом, которого я от него не ожидал, старался объяснить, почему его так трогает эта пьеса. Мои попытки коснуться постановки и актерской игры потерпели полный провал, он не переставая толковал о трагедии влюбленных.

Спектакль кончился, и мы с еще двумя коллегами, медленно двигаясь в потоке зрителей, направились в кафе «Пресса». Рандольф снова вернулся к той же теме. Он вежливо слушал мои рассуждения о различных режиссерских трактовках этого произведения, но я видел, что он с нетерпением ждет, когда опять сможет говорить. Больше всего меня бесило, что я, видимо, не производил на Эву ни малейшего впечатления своей эрудицией. Она только и ждала, чтобы заговорил Рандольф.

Я окончательно забыл, что моя задача — дать совет Эве, помочь ей, и ехидными замечаниями старался вывести Рандольфа из его благожелательной самоуверенности.

— Я никак не думал, коллега Рандольф, что вас занимает театр. Разумеется за исключением произведении социалистического реализма, не так ли?

Мы все сели за один стол. Эва заметила бестактность моего вопроса, и на лице ее появилось выражение досады. Она сидела между Рандольфом и мною, наши коллеги, которые пришли, видимо, чтобы поддержать компанию, а не для того, чтобы спорить о пьесе, углубились в беседу о роли сказки в первый год обучения. Не реагируя на мою иронию, Рандольф обратился ко мне. Впрочем, даже отвечая на мои вопросы, он разговаривал только с Эвой, внимательно его слушавшей.

— Классическое наследие мировой литературы играет для всех, в том числе и для меня, большую роль. Но неужели вам кажется несущественным то, что Шекспир вскрывает в своей трагедии социальные причины несчастья, постигшего влюбленных? Разве не возникает у нас тотчас же мысль: как жесток был феодализм! И затем, разве отношения людей при капитализме не влекут за собой подобных трагедий?

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — впервые вступила Эва в наш спор, — но неужели вы думаете, что подобные предрассудки остаются непоколебимыми вплоть до смерти, до убийства, до самоубийства человека — словом, как вам угодно будет это назвать?

— Это не предрассудки! — вскричал Рандольф. — Это реальные причины, обусловленные собственническими отношениями. Они приводят к гибели не только кровных родственников, но и людей, не связанных родством. Собственность важнее личного счастья! И тут невозможно духовное прозрение, какое мы видим в пьесе Шекспира. Только когда изменятся собственнические отношения, только тогда личное счастье…

— Не могли бы вы говорить немного тише, коллега Рандольф? — перебил я его, увидя, что посетители за соседними столиками смотрят на нас.

— Вы считаете, значит, что сегодня возможен брак между сыном рабочего вождя и дочерью бывшего крупного капиталиста? — спросила Эва.

Она пыталась говорить безучастно, но ее лицо покрылось красными пятнами.

— Ну конечно, — ответил Рандольф своим обычно спокойным тоном, в котором мне всегда чудилось поучение. — Как только будут устранены реальные причины, мешающие этому браку, то есть разница в имущественном положении.

— А различия в мировоззрении разве не помеха? — вставил я.

— Мировоззрение человека не есть нечто неизменное, оно меняется, хотя зачастую и постепенно. — ответил Рандольф.

— Иначе говоря, — сказал я, поглядев на Эву, которая, как прикованная, не сводила глаз с Рандольфа, — в нашем примере женщина должна приспосабливаться к мужчине.

— Нет, если двое людей подходят друг другу, значит, они оба придут к единому верному мировоззрению.

— Вот видишь! — сказал я, кивнув Эве.

— Вы, фрейлейн Бреест, думаете, что я неправ? — спросил Рандольф Эву, которая, услышав вопрос, обращенный непосредственно к ней, испуганно вздрогнула и пробормотала что-то в знак своего согласия.

Дискуссия о значении сказок в первый год школьного обучения, в которой и мы приняли участие, закончилась, и все собрались уходить. Рандольф жил возле Ораниенбургских ворот, идти ему было недалеко, и он тотчас же простился с нами. С другими мы расстались у станции городской электрички.

Эва предложила мне пройтись пешком. Она взяла меня под руку, и мы молча пошли по все еще оживленной Фридрихштрассе, а потом свернули на уже пустынную Унтер-ден-Линден. Перед порталом Государственной библиотеки Эва вдруг вернулась к нашим общим воспоминаниям.

— А помнишь, здесь справа, в столовой — вот, кажется, те окна, нет, те выходят во двор, — ты давал мне свои последний пфенниг, если мне нечем было платить за кофе за два дня до стипендии? И как ты — кажется, в первый день нашего знакомства — с ангельским терпением пытался посвятить меня в таинства обращения с каталогами? Каталогом общего пользования, алфавитным и предметным. Так ведь? Ты был трогательно заботлив, но я так и не научилась пользоваться ими как следует… А вот и наш старый Гумбольдт. Давай посидим здесь минутку, как тогда, у его каменных ног. Чудесное было время! Я как раз окончательно порвала с Мартином. Я ужасно грустила и все-таки была счастлива. Ты мне очень тогда помог, но никогда не пытался стать для меня больше, чем другом. Я была рада, что уехала из дома, что с Мартином покончено, что я много читаю и у меня есть ты. А теперь пройдем по нашим старым улицам и в сегодняшний день вернемся только на Алексе.

Мы пошли по нашим старым улицам, мимо вновь отстроенного Оперного театра, празднично и ярко освещенного прожекторами, мимо Хедвигскирхе, над которой опять высилась крыша, постояли, как бывало прежде, перед Вердерской церковью, ее готический силуэт причудливо выделялся на фоне синего ночного неба, послушали, как шумит вода у Фридрихсграхта, и, только подойдя к дому Эвы, заговорили о сегодняшнем дне.

— Ты настроен не слишком оптимистически, не так ли?

— Нет, Эва. — Как всегда, стоит мне устать, я говорю долго и много, не находя нужных слов. «Он не любит тебя». Вот что надо было сказать. Но я вертелся и так и этак, ходил вокруг да около, зная, каким ударом будет для нее мой приговор.