Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 10)
— Он тебе, очевидно, симпатизирует, — сказал я наконец, — но ты же не этого ждешь.
— Это ужасно, если ты прав! — сказала Эва. В полном молчании мы дошли до ее дома.
— Нет, я больше но выдержу, — сказала она наконец. — Может, мне написать ему?
— Да, Эва, пожалуй, это самое лучшее. Ты раз и навсегда покончишь с терзающей тебя неизвестностью. Как бы это ни кончилось для тебя — счастливо или несчастливо, — все лучше, чем такая неопределенность. Вам надо выяснить отношения, и, конечно, он не станет сердиться на тебя, если ты воспользуешься своим равноправием.
Я был рад, что сумел на время закончить нашу беседу, мне хотелось наконец домой. Я устал, и жена, наверное, не спит и волнуется, потому что меня нет так поздно.
— Ты прав, — решительно сказала Эва. — Я еще третьего дня написала письмо. У меня не хватило мужества его отправить. Но теперь я отошлю. Не опустишь ли ты его? Вдруг опять струшу?
— Конечно, опущу! — Я готов был сделать все, что угодно, только бы уехать домой. Но письмо осталось у нее в комнате, и мне пришлось еще раз подняться к ней.
В лифте Эва сказала:
— Я написала ему все, и про Мартина тоже. Не хочу, чтобы он идеализировал меня. Пусть знает, какой я была прежде.
Мне Эва рассказывала об этой истории. Мартин был ее великой юношеской любовью. Они вместе ходили в школу в их родном городе. Но он бежал в Западный Берлин, и связь их постепенно ослабевала, а потом и вовсе оборвалась.
— В таких вопросах всегда самое лучшее быть честным, — сказал я с некоторым нетерпением, потому что мы стояли перед дверью в квартиру, а Эва и не собиралась ее отпирать.
— Тогда мы еще многого не понимали, — сказала она.
— Передо мной тебе, ей-богу, не к чему оправдываться! А теперь ты все понимаешь, Эва?
Она испытующе поглядела на меня и сказала с почти оскорбительно чужой интонацией:
— Твоя ирония доказывает, что самого существенного ты вообще не понял! Думаю, виной тут твое высокомерие. А возможно, мы слишком далеки, больше, чем нам казалось. Ты считаешь, что занял некую нейтральную позицию, и имеешь право иронизировать, коль скоро ты лицо незаинтересованное. Или тебя раздражает, что я изменилась? Будь же честен — неужели ты доволен, что не примкнул ни к одной стороне?
Мне стало не по себе под ее суровым взглядом. Она была права, но я ни за что не сознался бы в этом, я и вправду непонятно почему гордился, что не занимаю определенной позиции. Впрочем, Эва и не ждала ответа. Вложив ключ в замок и все еще не отворяя двери, она повернулась ко мне и медленно проговорила:
— Может, я и люблю его только за то, что с ним найду наконец свое место.
Не дожидаясь моих возражений, Эва повернула ключ. В ту же секунду в коридоре зажегся свет, и перед нами оказалась сестра Эвы — хрупкая, бледная, на голову ниже младшей сестры.
— Мама приехала, — прошептала она, торопливо протягивая мне руку. — Она еще не спит и хочет поговорить с тобой, Эва.
Эва испуганно и растерянно повернулась ко мне.
— Дай письмо, — сказал я, — я уйду и не буду вам мешать.
Эва пошла к себе. А когда вернулась, держа в руке письмо, в глазах ее все еще было растерянное и испуганное выражение. Сестра, не двигаясь с места, прижимала топкие пальцы к бледным щекам.
— Что это с вами? — спросил я встревоженно, когда мы снова стояли в лифте.
— Ах, лучше бы мы зашли еще куда-нибудь выпить, — сказала Эва.
Я заметил, что она умышленно уклонялась от ответа и что я ничего от нее не добьюсь. Она никогда не рассказывала мне подробностей о жизни своих родных, и мне казалось, что отношения с ними не имеют для нее существенного значения.
Эва отомкнула входную дверь и посмотрела на почти безлюдную улицу, холодную, бесконечно длинную в свете высоких фонарей. Она зябко скрестила руки на груди и сказала своим обычным сердечным тоном:
— Я знаю, ты не забудешь опустить письмо. Правда? Оно не запечатано, можешь его прочитать.
— Нет, зачем же, еще разозлюсь. Но надеюсь, Эва, все у тебя уладится.
— Да, — сказала она, — иначе я бы просто не пережила.
— Не глупи! От несчастной любви не умирают.
— Да, от любви не умирают.
— Ты позвонишь мне в четверг?
— Да, как только получу ответ.
— Я буду думать о тебе завтра, Эва. Знаю, какой это тяжелый для тебя день. Но верю, что все кончится хорошо.
— До свидания. Я рада, что ты сегодня был со мной. Кажется, мы всегда встречаемся, когда это нужно одному из нас.
— Очень рад, Эва, что это так. Смотри же, не забудь позвонить мне в четверг, даже если будешь счастлива.
— Даже и тогда не забуду, Вольфганг.
— До свидания!
— До свидания!
Мне было трудно отпустить ее руку. Несмотря ни на что, нам было хорошо вдвоем, но все же я был рад, что могу наконец отправиться домой. Эва заперла двери, и я видел через стекло, как она поднимается по ступенькам к лифту. Она не обернулась и не помахала мне на прощание рукой. Раньше она всегда так делала. Она ушла от меня, как от человека, до которого ей мало дела. Меня ошеломила та бесповоротность, с какой она простилась со мной, и я понял, что нисколько, да, именно нисколько не помог ей.
На станции электрички я бросил письмо в ящик. И несколько дней ждал звонка Эвы. Но Эва не позвонила.
Никогда еще я не ощущал такой растерянности и беспомощности, как в часы, когда размышлял над ответом на письмо Эвы. В моей жизни было много трудных минут, в том числе и таких, когда казалось, что не хватит сил одолеть бесконечно длинную дорогу, лежащую передо мной. Но я всегда ясно видел цель и знал, в каком направлении идти, чтобы достичь ее. Сила воли и упорство помогали мне преодолеть препятствия, я все делал по заранее намеченному плану и на своем пути не был одинок. Но теперь мне задан вопрос, именно мне одному, и я не вижу перед собой широкой дороги, а лишь лабиринт дорожек, и все они ведут в ложном направлении.
Я просидел всю ночь в поисках такого ответа, чтобы ложью или неосторожным словом не разрушить чувства, возникшего на протяжении многих месяцев. Я придирчиво продумал все, о чем мы говорили или умолчали с Эвой, пытаясь отыскать недоразумения или свои ошибки, легшие в основу письма.
Случайно, еще до того, как я с ней познакомился, я видел ее анкету, и меня удивило, когда она подошла ко мне с вопросами, которых я от нее не ожидал. Я представил себе, что у дочери бывшего предпринимателя я натолкнусь на тайную враждебность, на злобную оппозицию, на досадное самомнение. Но мое предубеждение рассеялось при первых же словах Эвы, в них звучала неподдельная искренность. Я еще раз убедился, сколь ошибочно было бы втискивать людей в заранее созданную схему, основываясь на частностях, но не зная человека в целом. Составить же правильное суждение об Эве оказалось нетрудно.
Прекрасно помню — я стоял на лестнице третьего этажа, поджидая одного из учителей, члена партии, чтобы договориться с ним об одном партийном деле. Пятый урок кончился, и поток детворы, торопившейся домой, с шумом проносился мимо меня. И тут ко мне подошла Эва и, минуя все банальности, которыми обычно начинают разговор, спросила:
— Коллега Рандольф, что побудило
Незадолго до этого мы все присутствовали на уроке истории, посвященном основным принципам нашего государства. При обсуждении урока я отметил как недостаток, что преподаватель рассматривал главным образом проблемы повышения жизненного уровня, и сразу же понял, что кроется за вопросом Эвы. Но меня удивило, почему она обратилась с ним ко мне. Я знал от своих коллег, как трудно наладить с ней контакт, что подтверждала и ее манера держаться. Серьезная, она ходила, опустив глаза и втянув голову и плечи, с выражением глубокой сосредоточенности на лице. Всем своим видом она, казалось, говорила, что слишком занята собой, чтобы огорчаться чужими бедами. Кое-кто считал ее надменной, и напрасно, я это понял сразу. Что у человека на душе, никому знать не дано, тем более что Эва и не выставляла свои чувства напоказ. И все же, наблюдая за ней, нельзя было не заметить, как сильно она нуждается в поддержке. В отношениях с сослуживцами и далее учениками она проявляла странную и, по существу, беспричинную неуверенность. Как специалист она превосходила многих своих коллег и всегда была готова в случае необходимости поддержать любого. И все-таки ее неуверенность, в которой не слышался, как у других, призыв о помощи, действовала на окружающих и затрудняла личные отношения. Преодолеть свою слабость она была не в силах и воздвигала, конечно же, против собственной воли невидимую стену между собой и окружающими. И вот она внезапно проломила эту стену своим вопросом, мне даже показалось, что я слышу звон разбитого стекла.
— Что же является для вас решающим, если не телевизоры, мопеды и калории? — повторила свой вопрос Эва, предположив, видимо, что я ее не понял.
Тот же вопрос в устах другого мог звучать провокационно. Но она, как я сразу почувствовал, задала его искренне. Обратиться ко мне стоило ей видимого усилия, но в ее чуть ломком голосе звучало полное доверие, и оно заставило меня почувствовать ответственность перед Эвой. Я понимал, что не смею обмануть ее доверие, отделавшись пустыми словами, которые, конечно же, она и без меня знала, но которые очень мало что для нее значили. Вопрос она поставила конкретный, он, видимо, волновал ее, и я не мог ответить на него общими фразами, ничего ей лично не говорящими.