Дионисий Шервуд – Расследования доктора Пеллэма (страница 5)

Полночь. В доме что–то изменилось. Тишина стала иного качества – напряжённой, звенящей, будто перед грозой. Воздух стал тяжелее, холоднее.

– Профессор, – тихо позвал Хоуксби, – вам не кажется, что…

– Тс–с, – остановил его Пеллэм, не открывая глаз. – Прислушайтесь. Не ушами. Всем своим существом.

И тогда Хоуксби почувствовал это. Лёгкую, едва уловимую вибрацию, исходящую от самой стены. Словно по её каменным жилам пробежал ток.

Пеллэм медленно поднялся и, сделав знак инспектору следовать за собой, подошёл к стене. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, падал на неё косым серебристым лучом.

Сначала это были лишь пятна. Бесформенные, колеблющиеся, как отражения на поверхности воды. Но постепенно они стали уплотняться, обретать структуру. Это не были тени от веток за окном которых скрыли плотной портьерой. Это было нечто, рождающееся внутри самой штукатурки.

– Господи Иисусе, – прошептал Хоуксби, и его рука сама потянулась к дубинке.

Тени начали жить своей жизнью. Они не просто дрожали – они двигались, перетекали одна в другую, складываясь в узнаваемые, кошмарные сцены. Вот тень человека, в которой без труда узнавалась плотная фигура мистера Харди, сидит в этом самом кресле, курит сигару. Вот он встаёт, подходит к шкафу, достаёт книгу. Движения были резкими, неестественно быстрыми, как в немом кино. Сцена повторилась. И ещё раз. И снова.

– Петля, – тихо сказал Пеллэм. – Временная петля. Он застрял в своих последних моментах. Это эхо, отпечаток его существования.

Но вот на стене, рядом с тенью Харди, проступила другая – та самая, "длинная и скрюченная". Тень лозы. Она не была статичной. Она шевелилась, пульсировала, как живой организм. И по мере того как тень Харди в очередной раз проигрывала свой короткий цикл – кресло, шкаф, книга – тень лозы приближалась к ней. С каждым повтором она становилась ближе, чётче, агрессивнее.

И тогда они увидели главное. В тот миг, когда тень Харди снова оказалась в центре стены, тень лозы резко рванулась вперёд. Она не набросилась. Она… обволокла её. Тонкие, чёрные щупальца теней обвили человеческий силуэт, сжимаясь, втягивая его в себя. Тень Харди затрепетала, совершила несколько судорожных движений – и начала растворяться, вливаться в более крупную, сложную тень растения, словно чернильная клякса, растекающаяся по промокашке. Через несколько секунд от неё не осталось и следа. Тень лозы на миг стала гуще и темнее, а затем медленно отступила, продолжая своё неторопливое, пульсирующее движение по стене.

Хоуксби стоял, не в силах оторвать взгляд. Его лицо посерело. Он был полицейским, он видел смерть, но то, что он только что наблюдал, было не смертью. Это было нечто более ужасное – уничтожение, стирание, поглощение самой сущности.

– Он… он в ней, – хрипло выдохнул он. – Вы были правы. Она его съела.

Но Пеллэм не слушал. Его взгляд, острый и пронзительный, был прикован не к самому действию, а к узору, который образовала тень лозы в момент поглощения. Сложный, геометрически точный рисунок из переплетающихся линий и спиралей. И в его памяти звякнул колокольчик.

– Инспектор, светите сюда! – резко скомандовал он, указывая на стену.

Хоуксби, ошеломлённый, послушно направил луч фонаря на то место, где только что разворачивалась трагедия. Тень лозы, лишённая лунного света, исчезла. Но Пеллэм подбежал к лежащей на столе книге, с дрожью в руках расстегнул застёжки и ракрыл старый том. Он лихорадочно перелистывал страницы, испещрённые гравюрами и схемами, надписанными на латыни.

– Да, да, конечно! – прошептал он. – "De Elementalibus Animatis"! Одушевлённые элементали! До их пор я думал, что это всего лишь аллегория!

– Что?! – не понял Хоуксби.

Пеллэм нашёл нужную страницу и поднёс книгу к стене рядом с тем местом, где только что была тень. На пожелтевшей бумаге была изображена гравюра. И узор на ней – сложное переплетение линий, напоминающее то ли схему, то ли печать – в точности, до мельчайшей детали, совпадал с тем, что они только что видели в очертаниях тени лозы.

– Смотрите! – торжествующе воскликнул Пеллэм. – Это не просто растение! Это "Умбравитис"! Тенеплетень! Алхимики описывали его как паразитическую форму жизни, существующую на грани мира физического и мира теней!

Хоуксби смотрел то на книгу, то на стену, пытаясь связать воедино безумие происходящего с сухими строчками старинного фолианта.

– Но… что это значит?

– Это значит, что оно питается не водой и светом! – глаза Пеллэма горели холодным огнём открытия. – Оно питается временем! Памятью! Энергией бытия! Оно впитывает саму жизненную силу, оставляя лишь пустую оболочку, как выброшенную кожуру! Оно проецирует себя как тень, находит жертву, замыкает её в петле её же прошлого, а затем поглощает, как мы только что видели! Эта лоза… это лишь физический симптом, материальное воплощение паразита в нашем мире! Рудимент, якорь!

Он отступил от стены, и его взгляд упал на окно, за которым таилась тёмная масса лозы.

– Мистер Харди не просто исчез, инспектор. Его сущность, его "тень", его самость – заточена внутри этого существа. Он – её пища. И она… – Пеллэм обвёл взглядом комнату, и его голос стал тревожным, – она продолжает расти. Она не насытилась. Ей нужно больше. Она голодна. И она ищет новую жертву.

В тот же миг оба почувствовали, как температура в комнате резко упала. Их собственные тени, отбрасываемые фонарём на противоположную стену, вдруг дрогнули и на мгновение поплыли в сторону, словно их потянуло невидимым течением по направлению к тому месту, где исчезла тень Харди.

Хоуксби отшатнулся, словно от удара током. Он смотрел на свою собственную, изменившуюся тень с таким ужасом, какого не испытывал даже при виде призрака.

– Она… на нас смотрит? – прошептал он.

Пеллэм не ответил. Он стоял, глядя на гравюру в книге, а затем на задернутые шторы, за которыми ждала своёго часа физическая плоть тенеплетеня. На его лице не было страха. Была лишь сосредоточенная, леденящая душу ясность. Охотники только что ясно поняли, что они сами стали дичью. Научное наблюдение превратилось в борьбу за выживание.

– Да, инспектор, – наконец тихо сказал он. – И теперь она знает, что мы здесь. И что мы… вкусно пахнем. Нам нужно действовать и успеть до рассвета. Или мы рискуем стать частью этого узора навсегда.

***

– Значит, рубить и жечь? – Хоуксби сжал в руке топор, принесённый из сарая Бэнкрофтом. Его лицо, всё ещё бледное от ужаса, выражало теперь твёрдую, отчаянную решимость. – Классический метод. Огонь очищает всё.

Он сделал шаг к задернутым шторам, за которыми угадывалось тёмное присутствие лозы, но сильная, костлявая рука Пеллэма легла на его плечо.

– Нет, инспектор. Ни в коем случае, – голос профессора был напряжён, но твёрд и решителен. – Вы же не тушите кипящее масло водой. Вы лишаете его кислорода. То, с чем мы столкнулись – это симбиоз, пусть и насильственный, материи и тени. Физическое уничтожение её физического проявления может быть сродни вскрытию бомбы. Мы не знаем, что высвободится. Энергия, поглощённая ею, может вырваться наружу непредсказуемым образом. Мы можем не спасти Харди, а добить его. Или стать следующей её жертвой.

– Так что же делать?! – в голосе Хоуксби слышалось отчаяние. – Сидеть и ждать, пока она и до нас доберётся?

– Нам нужно не уничтожить её, – сказал Пеллэм, его взгляд снова устремился к старинному тому на столе. – Нам нужно заставить её отпустить добычу. Лишить её питательной среды. Создать условия, для неё невыносимые.

Он снова начал листать книгу, пробегая пальцем по строчкам, написанным на латыни. Его губы шептали слова: "…umbra… lunae… argentum vivum… да, конечно! Серебро! Лунный металл!"

Хоуксби смотрел на него, не понимая.

– Профессор, если вы предложите осыпать эту дрянь лунными камнями, я…

– Не камнями, инспектор. Зеркалами, – Пеллэм захлопнул книгу. – В алхимической традиции тень, ночь, иллюзии – это царство Луны. А металл Луны – серебро. Оно обладает свойством отражать, отталкивать, очищать. Это антитеза тьме, которая впитывает. Нам нужно не атаковать тьму, а направить на неё свет, но свет особый – отражённый, усиленный и преображённый. Нам нужны зеркала. И как можно больше. Идеально – из полированного серебра.

– Серебряные зеркала? – Хоуксби смотрел на него, как на сумасшедшего. – Где вы хотите их взять? Взять напрокат у королевы?

– Нет, – Пеллэм уже надевал пальто. – У местного ювелира. И у антиквара. Бэнкрофт! – он резко обернулся к дворецкому, застывшему в дверях с лицом маски. – Вам знаком ювелир мистер Элдрич на Хай–стрит? Разбудите его. Скажите, что дело жизни и смерти. Нужны все зеркала, какие у него есть. Особенно старинные, с серебряной амальгамой. Или, если найдётся, чисто серебряные пластины, отполированные до блеска. Деньги не важны. Инспектор, вам нужно найти транспорт. И помощников. Не полицейских, а каких–нибудь крепких грузчиков. И им совершенно не нужно знать, что и зачем мы делаем.

Началась лихорадочная, почти безумная деятельность посреди ночи. Хоуксби, движимый остатками дисциплины и абсолютным доверием к Пеллэму, мчался по спящему Хэмпстеду, стучался в двери, используя свой значок, чтобы реквизировать телегу и двух сонных, перепуганных рабочих из ночной смены. Пеллэм тем временем, в сопровождении Бэнкрофта, вломился в лавку мистера Элдрича, и, щедро сыпля гинеями, собрал всю его коллекцию, куда вошли: несколько больших настенных зеркал в тяжёлых рамах, пара старинных дамских трюмо с изрядно потускневшей, но ещё отражающей поверхностью, и, самое ценное, две большие полированные серебряные пластины, которые ювелир использовал как демонстрационные подносы.