Дионисий Шервуд – Расследования доктора Пеллэма (страница 7)

Он поднял голову, и его взгляд, ясный и проницательный, устремился куда–то за пределы сада, в саму ткань мироздания.

– Но то, что мы видели, инспектор, – это лишь тень. Отблеск. Первый, робкий шепот настоящей угрозы, которая таится по ту сторону привычного нам мира. Эта штука, – он похлопал себя по карману с портсигаром, – была всего лишь паразитом. Примитивным, пусть и ужасающим, пожирателем энергии. Вселенная, знаете ли, гораздо страннее, бесконечно сложнее и опаснее, чем мы, в нашей гордыне, можем предположить. Она полна пустот, где властвуют иные законы, и сущностей, для которых наша реальность – лишь питательная среда.

Хоуксби слушал, и по его лицу было видно, как внутри него борются два человека. Один – старый, прагматичный полицейский, который хотел бы списать всё на галлюцинации и забыть. Другой – тот, кто видел, как тень поглощает человека, и знающий, что забыть такое просто невозможно.

– И вы хотите сказать, что таких… существ, может быть больше? – спросил он, и в его голосе не было и намека на насмешку.

– Я уверен в этом, – просто ответил Пеллэм. – Мир не становится безопаснее от того, что мы закрываем на него глаза. Он просто ждёт, пока наша слепота станет нашей погибелью.

В этот момент из дома вышел Бэнкрофт. Его безупречная выправка немного изменила ему, но лицо сохраняло прежнюю невозмутимость.

– Профессор, инспектор. Миссис Харди просила передать вам самую горячую, самую искреннюю благодарность. Она говорит, что вы… чудотворцы.

Хоуксби фыркнул, но в его глазах мелькнуло что–то похожее на удовлетворение.

– Скажите миссис Харди, что мы просто делали свою работу, – сухо парировал он.

Бэнкрофт кивнул и удалился. Пеллэм и Хоуксби ещё немного постояли в молчании, глядя на уже почти чистую стену. Рабочие, нанятые Хоуксби, уже снимали и упаковывали зеркала, чтобы вернуть ювелиру. Скоро от этой ночи не останется и следа. Во всяком случае, видимого.

– Ладно, профессор, – Хоуксби вздохнул и потянулся за своим котелком. – Пора и честь знать. Мне ещё предстоит сочинить этот дурацкий отчёт для сэра Гилберта. Я полагаю, на этом наше… сотрудничество завершено.

Пеллэм повернулся к нему. В его глазах играли те самые весёлые искорки, которые так раздражали инспектора при их первой встрече.

– Завершено? – переспросил он. – О, нет, инспектор. Оно только началось.

Они вышли за чугунные ворота особняка. На улице царила обычная лондонская жизнь. Мимо проезжали экипажи, шли торговцы, гуляли дамы с собачками. После затхлой, гнетущей атмосферы дома этот шумный, нормальный мир казался почти нереальным.

Хоуксби взмахом руки подозвал кэб. Прежде чем забраться внутрь, он на мгновение задержался и посмотрел на Пеллэма.

– Знаете, профессор, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение, пусть и вымученное. – Вы, конечно, самый странный и, черт побери, самый безумный человек из всех, с кем мне доводилось работать. Но… вы оказались невероятно полезны. Не говорите об этом сэру Гилберту.

– Ваша тайна в безопасности, инспектор, – с лёгким поклоном ответил Пеллэм.

Кэб тронулся с места, увозя Хоуксби обратно, в его мир протоколов и отчётов, который уже никогда не будет прежним.

Пеллэм остался стоять на тротуаре. Он достал из кармана портсигар, на мгновение приоткрыл его, взглянув на чёрный обломок внутри, и снова закрыл. Затем он поднял глаза и посмотрел на прояснившееся небо, где плыли редкие облака. Его мысли были уже далеко от особняка в Хэмпстеде. Он думал о древних трактатах, о забытых знаниях, о тёмных уголках мира, куда не проникает свет науки. Он думал о том, что сэр Гилберт из Скотленд–Ярда, со своим живым воображением и верой в "нестандартные дела", возможно, интуитивно чувствовал то, что другие отрицали.

Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. Он произнёс вслух свои мысли вслед уехавшему кэбу, тихо, но с отчётливой уверенностью, которая не предвещала ничего хорошего для его будущего спокойствия:

– Сэр Гилберт из Скотленд–Ярда, кажется, оказался прав. У него нашёлся верный и чуткий нос на… нестандартные дела.

Он повернулся и пошёл по улице, его трость отстукивала чёткий ритм по брусчатке. Последняя фраза повисла в воздухе, полная предчувствия и холодного, научного любопытства:

– Я полагаю, это было лишь первое из них.

Тень иного бытия

Лондонский туман в районе Вулиджа имел свой особый оттенок – он был гуще, тяжелее, пропахший угольным дымом заводских труб, речной сыростью и едва уловимым, но стойким запахом пороха, исходившим от близлежащих арсеналов и стрельбищ. Именно сюда, за высокие кирпичные стены военного госпиталя, в пасмурное ноябрьское утро прибыл кэб, доставивший доктора Артура Пеллэма и инспектора Стэнли Хоуксби.

Хоуксби, вылезая из экипажа, поморщился, поправляя свой котелок.

– Место так себе, – проворчал он, окидывая критическим взглядом строгие, лишённые украшений фасады. – И запах. Больницы я не люблю. А военные больницы – тем более.

Пеллэм, напротив, дышал полной грудью, его острый взгляд учёного с интересом скользил по окружающей обстановке.

– Зато какая дисциплина, инспектор. Обратите внимание на геометрическую точность оконных проёмов. Идеальный порядок. Прямо противоположность тому хаосу, что царит в человеческом сознании при травме. Интересно, как они тут справляются с последним.

Их встретил у входа молодой, щегольски одетый лейтенант с безупречной выправкой и тревожным взглядом.

– Инспектор Хоуксби? Доктор Пеллэм? – отчеканил он. – Меня направил к вам полковник Монтегю. Прошу следовать за мной. Ситуация… деликатная.

Он повёл их по длинным, вымощенным кафелем коридорам, где воздух был стерилен и холоден, а из–за некоторых дверей доносились приглушённые стоны. Наконец, они остановились у отдельной палаты, у входа в которую, как часовой, стоял рослый сержант.

– Начну с того, что вы, вероятно, сочтёте это пустой тратой времени, – начал лейтенант, понизив голос. – Но приказ полковника – предоставить вам полное содействие. Речь идёт о капитане Эдварде Лоуренсе. Лучший офицер в полку. Образец для подражания.

– Что с ним случилось? – спросил Хоуксби, доставая записную книжку.

– Неделю назад на учениях в Олдершоте его лошадь понесла. Капитан упал, ударился виском о торчащий из земли кремень. Травма страшная. Врачи констатировали остановку сердца. Он был мёртв… – лейтенант замолчал, подбирая слова, – примерно четыре минуты. Но дежурному хирургу каким–то чудом удалось запустить сердце вновь.

– Замечательный результат от военной медицины, – сухо заметил Пеллэм. – И что же? Последствия травмы?

– Последствия, доктор, – лейтенант нервно обвёл взглядом коридор, – начались, когда он пришёл в себя. Его жена, миссис Лоуренс, была у его постели. Когда он открыл глаза, он… он отшатнулся от неё с таким ужасом, словно увидел привидение. Он не узнал её. Не узнал никого из сослуживцев, ни даже полкового священника. Он смотрел на всех дикими глазами и… и требовал объяснений, где он, и кто мы такие.

– Амнезия, – заключил Хоуксби, делая пометку. – Вещь неприятная, но, увы, не уникальная.

– Это не просто амнезия, инспектор, – голос лейтенанта дрогнул. – Когда он заговорил… это был не его голос. Вернее, голос–то его, но манера, слова… Он заговорил на архаичном, грубом английском, который сейчас уже не услышишь. И он заявил… – лейтенант сглотнул, – что он некий Джонатан Грейвз, простой каменотёс из Саутуарка, и что год на дворе, с его слов, тысяча семьсот восемьдесят второй от Рождества Христова.

В коридоре повисла напряжённая тишина. Хоуксби перестал писать и уставился на лейтенанта с немым вопросом.

Пеллэм же, напротив, прищурился, и в его глазах зажёгся тот самый интерес, который появлялся у него лишь перед решением сложной научной задачи.

– Тысяча семьсот восемьдесят второй? – переспросил он мягко. – И он настаивает на этом?

– Да, сэр. И это не бред. Его речь последовательна, хоть и странна. Он описывает детали жизни, которые… которые офицер и джентльмен знать не может. И он напуган. Напуган до глубины души.

Хоуксби тяжко вздохнул и сунул записную книжку в карман.

– Полагаю, нам стоит взглянуть на этого "каменотёса", – сказал он с оттенком раздражения. – Классический случай амнезии с конфабуляцией. Мозг, пытаясь заполнить пробелы, сочиняет прошлое, черпая обрывки из прочитанных книг, услышанных рассказов. Ничего сверхъестественного. Военные, простите, просто паникуют. Этот офицер их настоящая гордость, а тут такое. Нервы не выдерживают.

Лейтенант молча отворил дверь в палату.

Комната была залита холодным светом из окон, направленных на север. На койке у стены сидел мужчина лет тридцати пяти, с правильными чертами лица, но его осанка была далека от военной выправки, а плечи сильно ссутулены. Он был бледен, его пальцы беспокойно теребили край грубого больничного одеяла. Увидев входящих, он отодвинулся к изголовью, и в его широко раскрытых глазах читался животный страх.

– Не подходите! – его голос звучал неестественно хрипло. – Кто вы такие? Что сие за место? Сие не Лазаретный дом, я это вижу!

Пеллэм подошёл медленно, как приближаются к пугливому зверю, и остановился в нескольких шагах.

– Мы здесь, чтобы помочь, мистер Грейвз, – сказал он спокойно, намеренно используя это имя.