Дионисий Шервуд – Расследования доктора Пеллэма (страница 6)

К четырём часам утра всё было доставлено к особняку. Небо на востоке уже начало светлеть, предвещая рассвет. Рабочие, получив щедрую плату и так и не поняв, что происходит, поспешили ретироваться. Пеллэм, Хоуксби и Бэнкрофт остались перед западной стеной дома.

Лоза в предрассветном полумраке казалась особенно зловещей. Она казалась живой, настороженной, будто чувствовала исходящую от собранных зеркал угрозу.

– Теперь что? – спросил Хоуксби, с трудом переводя дух. – Будем крестить её?

– Почти что, инспектор, – Пеллэм, скинув пиджак, сам взялся за установку самого большого зеркала. – Мы создадим оптическую пушку. Мы направим первый утренний солнечный свет, усиленный и умноженный серебром, прямо на неё. Мы не будем жечь её. Мы ослепим её. Мы заставим её отвергнуть то, что ей не принадлежит.

Они работали быстро, устанавливая зеркала и серебряные пластины на подставки, ящики, всё, что было под рукой. Пеллэм, вооружившись угломером из своего кейса, выстраивал их в цепь, рассчитывая траекторию отраженного света. Главное зеркало было направлено на восток, чтобы поймать первые лучи. Следующие должны были перенаправлять этот сконцентрированный поток света на лозу.

Когда всё было готово, они замерли в ожидании. Воздух снова наполнился напряжённым гулом. Лоза, казалось, сжалась. На её поверхности зашевелились тени, пытаясь сформироваться в нечто, но в предрассветной мгле им не хватало силы.

И тогда взошло солнце.

Первый луч, тонкий и острый как бритва, тронул верхушки деревьев. Он упал на первое, самое большое зеркало. Яркое пятно света, дрогнув, прыгнуло на следующую серебряную пластину, а от неё – на следующее зеркало. Цепь ожила. И в финале, сконцентрированный, почти невыносимо яркий сноп света, вобравший в себя чистоту утра и холодную силу серебра, ударил прямо в центр лозы.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Лоза не загорелась. Она затрепетала, словно её пронзили электрическим разрядом. Тёмные, глянцевые листья свернулись, потемнели ещё больше, приобретя цвет пепла. По всей её поверхности забились, заплясали в конвульсиях чёрные тени. Они метались, пытаясь спастись от невыносимого света, но серебряный луч, холодный и безжалостный, пронизывал их насквозь. От лозы пошёл не дым, а странный, едкий запах озона и статического электричества, смешанный с ароматом гнилой зелени.

Хоуксби, прикрыв глаза рукой от яркости, смотрел на это, словно заворожённый. Он видел, как тени, бывшие когда–то мистером Харди, начали отделяться от общего клубка. Они не растворялись, а словно вытягивались из массы лозы, притягиваемые светом.

И тогда произошло то, что нельзя было услышать ушами, но что ощутило всё их существо. Тихий, но отчётливый "хлопок" в самой ткани реальности. Воздух дрогнул.

И тень – ясная, чёткая тень Элджернона Харди – отделилась от стены. Она не растаяла и не была поглощена. Она просто… исчезла. Словно её стёрли. Но это исчезновение было не актом уничтожения, а актом освобождения.

В тот же миг лоза замерла. Её конвульсии прекратились. Она потемнела, высохла и начала рассыпаться. Толстые, жилистые стебли превратились в ломкую, чёрную пыль, осыпающуюся с стены огромными кусками. Листья обратились в пепел, который тут же разнёс утренний ветерок. Весь этот процесс занял не больше минуты. Там, где секунду назад бушевала тёмная, живая масса, теперь зияла голая, серая кирпичная стена, покрытая тонким слоем чёрного пепла.

– Господи… – прошептал Хоуксби.

И тогда Бэнкрофт, стоявший ближе всех, указал дрожащей рукой на основание стены.

– Смотрите! Там!..

Они бросились туда. В гуще высохших, обугленных остатков лозы, прямо у фундамента, лежал человек. Он был бледен как полотно, его одежда была в пыли и разорвана, но грудь его медленно и ритмично поднималась. Это был мистер Элджернон Харди.

Они осторожно перенесли его в дом, уложили на диван. Пульс был слабым, но стабильным. Он был жив. Через несколько минут он застонал и пришёл в себя. Его глаза, полные замешательства, обводили комнату.

– Что… что случилось? – его голос был хриплым шёпотом. – Я… я будто спал. Какой–то странный, тяжёлый сон… Я ничего не помню.

Хоуксби смотрел на него, затем на Пеллэма, который стоял у окна, наблюдая, как первые лучи настоящего, незамутнённого солнца освещают очищенную стену. Инспектор покачал головой. Он вытащил из кармана фляжку с бренди и отпил из неё одним большим глотком, не предлагая профессору.

– Нестандартное решение, – пробормотал он себе под нос. – Чёрт возьми, нестандартное…

Он подошёл к Пеллэму.

– И что я напишу в отчёте? Что мы победили растение–призрак с помощью зеркал и учебника по алхимии?

Пеллэм обернулся. На его лице была усталость, но в глазах светилось глубокое удовлетворение настоящего ученого.

– Напишите, инспектор, что мистер Харди стал жертвой редкой формы отравления угарным газом, вызвавшей тяжёлые галлюцинации и амнезию, а его исчезновение было результатом сомнамбулического сна. А быстрорастущая лоза оказалась редким, но объяснимым с ботанической точки зрения явлением, усугублённым сыростью и… гм… особыми свойствами почвы. Она, естественно, погибла от контакта с утренним солнцем после того, как мы расчистили заграждавшие её от солнечного света растения.

Хоуксби смотрел на него с немым восхищением, смешанным с лёгким ужасом.

– Вы, профессор, не только специалист по нестандартным делам, но и гений бюрократического прикрытия.

– Наука, инспектор, – с лёгкой, почти невидимой улыбкой ответил Пеллэм, – это не только поиск истины, но и искусство её дозирования. Мир не готов к некоторым открытиям. По крайней мере, пока.

Он посмотрел на пепел, развеивающийся по саду.

– Но будьте уверены, это была лишь первая тень. Вселенная, знаете ли, полна странностей, ждущих своего часа. И, полагаю, сэр Гилберт из Скотленд–Ярда будет не против, если мы продолжим наше… сотрудничество.

Хоуксби вздохнул. Он посмотрел на спасённого человека, на очищенную стену, на странного учёного в запылённом костюме. И впервые за долгое время почувствовал, что его работа, такая понятная и предсказуемая, только что обрела совершенно новое, пугающее и бесконечно увлекательное измерение.

***

Утро в Хэмпстеде вступило в свои права с той невозмутимой ясностью, которая следует за ночью, полной кошмаров. Солнечный свет, тёплый и обыденный, заливал сад особняка "Ашер–Хаус", придавая ему вид совершенно нормального, даже прекрасного места. Только тонкий слой чёрного пепла у подножия западной стены, похожий на сажу после пожара, да выгоревшие пятна на газоне, куда падали отражённые зеркалами лучи, напоминали о ночном противостоянии.

В гостиной царила тихая, чуть нервная суета. Доктор Пеллэм, с согласия миссис Харди, быстро осмотрел вернувшегося мужа, констатировав сильное истощение, обезвоживание и полную ретроградную амнезию, касающуюся событий последних дней. Мистер Харди был слаб, растерян, но в безопасности. Его отвели в спальню, где жена, рыдая от облегчения, не отходила от его постели.

Инспектор Хоуксби, стоя на пороге гостиной, вытер платком пот со лба. Он чувствовал себя так, будто пробежал марафон, а затем по его спине проехался каток. В глазах стояли образы шевелящихся теней и рассыпающейся в пыль лозы. Он сделал глоток холодного чая, который подал Бэнкрофт, и его рука при этом слегка подрагивала.

Он посмотрел на Пеллэма, который, спустившись в сад, теперь медленно бродил у стены, внимательно изучая остатки тенеплетеня. Инспектор тяжело вздохнул и вышел к нему.

Воздух был свеж и чист, пах влажной землёй и травой. Ничего не напоминало о том едком запахе озона и тления, что стоял здесь несколько часов назад.

– Ну что ж, – начал Хоуксби, подходя. – Дом очищен, пострадавший жив, жена счастлива. Осталось лишь бумажное болото расчистить. – Он помолчал, глядя на чёрный налёт на стене. – Я напишу в отчёте, так, как вы посоветовали. Что он стал жертвой отравления угарным газом из неисправного камина и галлюцинаций, а его исчезновение – результат сомнамбулического ухода из дома в состоянии помутнения сознания. Быстрорастущая лоза – случайное совпадение, редкий агрессивный грибок, погибший на солнце.

Он произнёс это с таким профессиональным цинизмом, который годами оттачивал, закрывая неудобные дела. Но в его голосе не было прежней уверенности. Была усталость и глубокая, экзистенциальная уязвлённость.

Он повернулся к Пеллэму, и в его глазах читалась неподдельная, почти суеверная тревога.

– И, профессор… – он сделал паузу, подбирая слова. – Пожалуйста, не цитируйте меня в своих научных работах. Если таковые появятся. Моя пенсия слишком близко, чтобы вплетать её в теории о… – он мотнул головой в сторону стены, – о всём этом.

Пеллэм не ответил сразу. Он наклонился и тонким, похожим на пинцет, серебряным инструментом из своего кейса, аккуратно подцепил с земли небольшой, почти невесомый обломок. Это был кусочек высохшего стебля лозы, твёрдый и пористый, как обуглившееся дерево. Он внимательно рассмотрел его, повертел в лучах солнца, а затем, с соблюдением всех предосторожностей, уложил в небольшой металлический портсигар, выстланный внутри бархатом.

– Не беспокойтесь, инспектор, – наконец произнёс он, защёлкивая крышку и пряча портсигар во внутренний карман. – Науке, в её современном, чопорном виде, потребуются десятилетия, чтобы просто признать существование того, что мы сегодня видели. А уж чтобы понять… Возможно, столетия. Моя статья об "Умбравитисе" стала бы билетом прямиком в палату к доктору Конолли в Бедламе. И поверьте, я не горю желанием сменить кафедру на смирительную рубашку.