Дионисий Шервуд – Расследования доктора Пеллэма (страница 4)

Около полуночи дождь наконец прекратился, и из–за рваных облаков выглянула луна. Её холодный, призрачный свет упал в коридор, окрасив его в серебристо–синие тона. Робертс, чтобы размять ноги, прошелся до окна и выглянул в сад. Лунный свет падал прямо на западную стену, и тёмная лоза на её поверхности казалась теперь не просто растением, а каким–то сложным, отлитым из металла барельефом.

Именно тогда он это увидел.

Сначала это было едва заметное движение на периферии зрения. Он повернул голову. На стене, в полосе лунного света, отчётливо была видна тень. Но это была не бесформенная "корявая полоса", как описывала Бриджит. Это была тень человека. Чёткая, ясная, с узнаваемыми силуэтами плеч, головы и торса. Она была неподвижна, и Робертс с облегчением подумал, что это, должно быть, его собственная тень, каким–то образом причудливо отброшенная светом.

Но он стоял на месте. А тень… двинулась.

Она не скользила, как обычная тень. Она оторвалась от того места, где была, и поползла по стене в сторону, где гуще всего разрослась лоза. Движение тени было плавным, но неестественным, словно тень была не проекцией, а настоящим живым существом, ползущим по вертикальной поверхности.

Робертс онемел. Он чувствовал, как волосы на его голове зашевелились. Он хотел крикнуть, но звуки застряли в горле. Он мог только остолбенело наблюдать, заворожённый этим кошмарным зрелищем.

Тень достигла края лозы. И тут произошло самое невообразимое. Она не просто скрылась в её гуще. Она стала… вливаться в неё. Чёрный силуэт человека как бы расплылся, растекся по сложному узору из стеблей и листьев, и за секунду полностью растворился в них, будто лоза впитала его в себя, как губка впитывает воду.

В тот же миг Робертсу показалось, что вся лоза на миг шевельнулась, словно вздохнула, и глянцевая поверхность её листьев блеснула лунным светом с новой, жуткой интенсивностью.

Этого зрелища было достаточно. Молодой констебль, забыв обо всех инструкциях и о своей профессиональной гордости, с оглушительным криком бросился прочь из коридора, сломя голову выскочил из дома и побежал по темным улицам Хэмпстеда по направлению к ближайшему полицейскому участку.

***

Час спустя инспектор Хоуксби, накинув на плечи пальто поверх пижамы, стоял в своём кабинете в Скотленд–Ярде и смотрел на трясущегося как осиновый лист констебля Робертса. Парень был бледен, его форма была в грязи, а в глазах стоял такой непритворный, животный ужас, что даже у самого Хоуксби похолодело внутри.

– Успокойтесь, констебль, – сказал он, наливая молодому человеку стакан виски. – Глубоко вдохните и расскажите всё по порядку.

Робертс, с трудом переводя дух, дрожащими руками приняв стакан, выпил залпом и, закашлявшись, выпалил свою историю. Он не приукрашивал, не пытался казаться героем. Он просто описал то, что видел, и в его голосе звучала такая искренняя, неконтролируемая паника, что сомневаться в его словах не приходилось.

Когда он закончил, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Хоуксби молча смотрел на него, затем медленно обошёл стол и сел в своё кресло. Он чувствовал, как почва уходит у него из–под ног. Его мир, построенный на фактах и логике, трещал по швам. Призрачные тени служанки можно было списать на истерику. Но констебль Робертс был своим, полицейским. Трезвым, надёжным парнем. И он видел не просто абстрактную тень. Он видел тень человека, которая растворилась в растении.

"Ладно, Профессор, – с горькой иронией подумал Хоуксби. – Кажется, вы были правы".

Он приказал дежурному сержанту отвести Робертса в лазарет и убедиться, что тому дали успокоительное, а сам остался сидеть в темноте своего кабинета, глядя на огни ночного Лондона за окном. Он боролся с собой. Признать это – значило признать, что всё, во что он верил, всё, на чём строилась его работа, было неполным, и в чем–то даже ущербным. Но отрицать свидетельства было уже невозможно.

На следующее утро, едва занялся рассвет, Хоуксби стоял на пороге квартиры Пеллэма. Профессор, уже одетый и бодрый, несмотря на ранний час, впустил его.

– Инспектор? Что случилось? – спросил Пеллэм, взглянув на его осунувшееся лицо.

– Ночью в доме произошло новое происшествие, – без предисловий начал Хоуксби. Он коротко рассказал о констебле Робертсе, но передав саму суть случившегося. – Он клянётся, что видел, как по стене в лунном свете проползла чёткая тень человека, а затем… эта тень отделилась от стены и, цитирую, "растворилась в лозе".

Пеллэм слушал, не перебивая. На его лице не отражались ни торжество, ни ужас, а лишь глубокая, сосредоточенная мысль.

– Тень человека… – протянул он. – Значит, процесс продолжается. И он, похоже, избирателен.

Хоуксби тяжело вздохнул и, наконец, произнёс то, что давило на него всю ночь. Он посмотрел Пеллэму прямо в глаза, и хотя в его взгляде всё же присутствовала тень былого скепсиса, но теперь она тонула в море вынужденного признания правоты профессора и собственной растерянности.

– Ладно, профессор, – прозвучал его голос устало и почти смиренно. – Допустим, вы правы. Что это за дьявольщина происходит? Что мы видели? Что забрало Харди и… впитало его тень?

Пеллэм подошёл к окну. Заним просыпался самый обыденный, реальный город.

– Я провёл вчера весь день в библиотеке, инспектор. И не нашёл ничего, что могло бы нам помочь. Это не растение. По крайней мере, не в том смысле, как мы его понимаем. Я начинаю подозревать, что мы имеем дело с некоей формой… симбиотического паразита. Но паразитирует он не на органической материи. Он паразитирует на самом пространстве, на времени, может быть, на памяти этого дома. Он проецирует себя в виде тени – фантома, питающегося… чем? Страхом? Одиночеством? Энергией самого бытия? А затем, насытившись, он прорастает, как грибница, в нашу реальность. Эта лоза – его физический якорь, его способ закрепиться в нашем мире.

Он повернулся к Хоуксби.

– А мистер Харди… я боюсь, что он стал его первым приемом пищи. Или, что ещё хуже, его средой обитания. Его тень была не просто поглощена. Она была… ассимилирована. И то, что видел констебль, возможно, было эхом мистера Харди, его последним следом в нашем мире, который это существо окончательно втянуло в себя.

Хоуксби молчал, переваривая услышанное. Слова Пеллэма звучали как бред сумасшедшего, но они были единственной нитью, которая хоть как–то связывала разрозненные, безумные факты.

– И что нам делать? – спросил он наконец, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую он уже не пытался скрыть. – Как остановить… это?

– Я не знаю, инспектор, – честно признался Пеллэм. – Но если это существо питается и растёт, значит, его можно и уморить голодом. Или найти способ разорвать его связь с нашей реальностью. Нам нужно провести эксперимент. Но для этого… – он посмотрел на Хоуксби с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой, – нам придётся провести ночь в том доме. Я должен увидеть это своими глазами.

Хоуксби сглотнул. Мысль о добровольном возвращении в тот проклятый дом вызывала у него физическую слаость. Но он кивнул.

– Ладно. Чёрт с ним. Но на этот раз, профессор, я буду вооружён не только свистком и протоколом.

– И я, инспектор, – ответил Пеллэм, – возьму с собой нечто более существенное, чем ботанический атлас.

***

Решимость инспектора Хоуксби, стоившая ему немалых усилий, начала испаряться, едва они с Пеллэмом переступили порог особняка "Ашер–Хаус" с наступлением сумерек. Дом встретил их не просто тишиной, а таким безмолвием, словно воздух внутри застыл, превратившись в тяжёлую, непрозрачную субстанцию, которая не пропускала звуки. Последние слуги, кроме верного Бэнкрофта, были по настоянию Пеллэма отправлены к родственникам. Миссис Харди, на грани истерики, уехала в отель. Констебль, охранявший дом, был отозван. Они остались одни.

– Если я сойду с ума, профессор, – мрачно пошутил Хоуксби, водружая на стол в кабинете Харди массивный керосиновый фонарь, – я завещаю свою пенсию тому, кто докажет, что вы меня гирпо… гипортизировали.

– Гипнотизировали, – поправил его Пеллэм, расставляя на том же столе несколько предметов из своего кейса. И это действительно были не ботанические атласы, а увесистый том в потёртом кожаном переплёте с застёжками, небольшая лупа и записная книжка. – И будьте уверены, ваша пенсия в полной безопасности. То, что мы ищем, куда действеннее гипноза.

Он подошёл к окну. Снаружи, вплотную к стеклу, стояла непроглядная стена лозы. Её листья, казалось, стали ещё темнее, почти абсолютно чёрными, и теперь не просто поглощали свет, а как будто испускали обратно лёгкое, зловещее свечение, отдававшее гнилой зелёной фосфоресценцией. Пеллэм плотно задернул тяжёлую портьеру, отсекая от глаз этот вид.

– Мы не должны смотреть на неё, пока не наступит время, – пояснил он. – Нам нужен чистый эксперимент. Лунный свет должен падать на стену внутри этого кабинете, а не снаружи.

Они устроились в креслах, расположив фонарь так, чтобы его свет не мешал наблюдению за стеной, противоположной окну. Эта стена была свободна от растительности и заставлена лишь книжными шкафами. Часы на камине пробили одиннадцать. Началось томительное ожидание. Хоуксби, положив на колени увесистую полицейскую дубинку, время от времени поглядывал на Пеллэма. Тот сидел с закрытыми глазами, но по лёгкому движению его век и сложенных домиком пальцам было ясно, что он не спит, а сосредоточенно обдумывает каждую деталь.