Дионисий Шервуд – Расследования доктора Пеллэма (страница 3)

Бэнкрофт, стоявший поодаль, почтительно кашлянул.

– Нет–с, сэр. Этого растения не было ещё неделю назад. Оно… выросло после того вечера. Очень быстро выросло.

Хоуксби замер. Быстрорастущая лоза была уже не таким удобным объяснением.

Кабинет мистера Харди был таким же, как его описывали – просторная, уютная комната. Ничего не было тронуто. На столе стояла недопитая чашка чая, в пепельнице лежал огарок сигары. Пеллэм обошел комнату, не прикасаясь ни к чему. Он подошёл к окну, тому самому, что выходило на западную стену. Снаружи, в нескольких дюймах от стекла, плотной стеной стояла та самая чёрно–зелёная листва, полностью скрывавшая вид.

– Она уже здесь, – тихо заметил Пеллэм. – У самого стекла. За три дня добралась.

Хоуксби молча кивнул. Его прагматичный мир дал ещё одну трещину.

Осмотрев кабинет и не найдя ничего нового, они спустились вниз. Хоуксби занялся формальностями, снова опрашивая дворецкого и других слуг, а Пеллэм попросил отвести его к Бриджит.

Девушку нашли в крохотной комнатке для прислуги у кухни. Сгорбившись, она сидела на табурете и с испугом посмотрела на вошедшего профессора. Это была хрупкая рыжеволосая девушка лет восемнадцати, с бледным, усыпанным веснушками лицом и большими, полными ужаса глазами.

– Мисс Бриджит, – начал ученый, присаживаясь на соседний стул так, чтобы не казаться слишком грозным. – Меня зовут доктор Пеллэм. Я здесь для того, чтобы помочь найти мистера Харди. Инспектор рассказал мне о том, что вы видели. Не могли бы вы рассказать об этом и мне? Всё, как было и даже самые мельчайшие детали.

Девушка сглотнула, а её пальцы нервно теребили край фартука.

– Я… я не пьяная была, сэр, клянусь святым Патриком! И я не спятила!

– Я верю вам, – мягко сказал Пеллэм. Его спокойный, уверенный тон, казалось, немного успокоил её. – Просто расскажите.

– Это было поздно, сэр. Я не могла уснуть, и пошла в сад подышать… и выкурить бычок, – она виновато опустила глаза. – И я смотрела на стену дома. Луна светила ярко. И я увидела… тень. На стене.

– Как она выглядела?

– Длинная, сэр. Очень длинная. И скрюченная. Не такая, как от человека. Без головы, без рук… просто длинная, корявая полоса. И она… двигалась.

– Как именно?

– Она не скользила, как обычная тень. Она… – девушка искала слово, – она процвела. Да, сэр, точно так же. Словно по стене пролили чернила, и они стали расползаться. Или как вино на скатерти. Она не двигалась, она проступала. И становилась всё больше и темнее. И казалось, сэр, – тут её голос дрогнул, – что она смотрела на меня. Хотя глаз там никаких не было, я это почувствовала. Мне стало так холодно, как в могиле. А потом… я убежала.

Пеллэм сидел совершенно неподвижно, его лицо стало каменной маской, но глаза горели внутренним огнем. Он не сомневался ни на секунду, что девушка говорит правду. Более того, её описание было на удивление точным и образным.

– "Процвела по стене, как вино", – тихо повторил он. – Это очень важно, мисс Бриджит. Вы мне очень помогли. И ещё один вопрос. Вы видели саму лозу на стене тогда, в ту ночь?

Девушка с искренним удивлением покачала головой.

– Нет–с, сэр. Её тогда и в помине не было. Она уже утром появилась. Маленькие такие ростки. А потом… ну, вы сами видите.

Пеллэм поблагодарил её и вышел, его ум работал с бешеной скоростью. В коридоре он столкнулся с Хоуксби.

– Ну что, профессор? Выжали из девчонки новые сказки? – спросил инспектор, но в его тоне уже не было прежней едкой насмешки, а лишь тихое любопытство.

– Напротив, инспектор, – ответил Пеллэм, глядя в пространство поверх его головы. – Она предоставила нам ключевой свидетельский показатель. Она видела не тень, отбрасываемую чем–то. Она видела саму тень как отдельную, растущую сущность. Сначала – тень, проявляющаяся на стене, как пятно. Затем произошло физическое воплощение этой тени… эта самая лоза. Она не описывала тень от лозы. Она описала тень, которая стала лозой.

Хоуксби молчал, переваривая сказанное. Это было уже слишком даже для его начавшей сдавать оборону логики.

– То есть вы утверждаете, что тень… материальна?

– Я утверждаю, что мы имеем дело с формой жизни или явлением, чья природа не укладывается в известные нам законы, – поправил его Пеллэм. – Оно начинается как проекция, как нечто нематериальное, питающееся, если можно так выразиться, самой субстанцией этого места – его тишиной, его страхом, его изолированностью. А затем, набрав силу, оно прорастает в наш мир уже в физической форме. Эта лоза – не причина исчезновения Харди. Это симптом. Это шрам, оставленный на доме тем, что его забрало.

– Забрало? – Хоуксби смотрел на него во все глаза. – Куда, чёрт возьми, оно его могло забрать?

– В тень, инспектор, – тихо сказал Пеллэм. – Прямо в ту самую стену. Я подозреваю, что мистер Харди не исчез из комнаты. Его… втянули в саму структуру дома. И эта лоза – лишь видимая часть процесса, его физический эквивалент в нашем мире.

В этот момент из гостиной вышла миссис Харди. Её лицо было искажено ужасом.

– Инспектор! Доктор! – выдохнула она. – В каминной гостиной… на стене… я видела… оно двигается!

Пеллэм и Хоуксби переглянулись. Все теории, все разговоры в одно мгновение стали жуткой, осязаемой реальностью. Хоуксби первым бросился в гостиную, Пеллэм – за ним.

Комната была пуста. И на её стене, освещённой трепещущим пламенем камина, они оба увидели это. Тень. Длинную, корявую, не принадлежавшую ни одному предмету в комнате. Она не дрожала вместе с огнём. Она медленно, неотвратимо, как расползающееся пятно, ползла по обоям вверх, к потолку. И на секунду её изгиб сложился в нечто, отдалённо напоминающее скрюченную человеческую фигуру.

В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и тяжёлым дыханием инспектора Хоуксби, который впервые за тридцать лет службы понял, что столкнулся с чем–то, перед чем бессилен любой протокол и любой аргумент.

***

Следующие несколько часов Пеллэм провёл в почти полной тишине, если не считать шелеста страниц и отдалённого гула Лондона за стенами библиотеки Университетского колледжа. Он погрузился в мир, который обычно приносил ему умиротворение, – мир систематизированного знания. Но сегодня этот мир оставался на удивление глух к его запросам.

Он начал с ботанических атласов. "Flora Britannica2", труды Гукера, монографии по экзотической флоре Африки и Южной Америки. Он искал что–либо, хотя бы отдалённо напоминающее ту тёмную, жилистую лозу с листьями, впитывавшими свет. Он выписывал латинские названия, сравнивал гравюры, изучал описания механизмов роста. Бесполезно. Одни растения цеплялись усиками, другие – воздушными корнями. Ни одно не прирастало к стене с такой плотоядной плотностью. Ни одно не демонстрировало столь осмысленный, сетеобразный узор роста.

От ботаники он перешёл к фольклору и трактатам по так называемой "естественной магии". Альберт Великий, Парацельс, труды о мандрагоре и других "волшебных" растениях. Здесь было больше поэзии, чем науки, но и здесь он не нашёл ничего, что соответствовало бы описанию. Мифические растения обычно цвели драгоценностями или пели; они не образовывали на стене подобие кровеносной системы и не порождали самодвижущиеся тени.

К вечеру, когда за окнами вновь сгустились сумерки, подкреплённые всё тем же надоедливым дождём, Пеллэм откинулся на спинку стула и с досадой отшвырнул от себя толстенный фолиант. Вывод был неизбежен и одновременно неприемлем для его научного ума. Это растение, если это вообще было растением в общепринятом понимании, не было описано наукой. Оно было либо чудовищной мутацией, порождённой какими–то неизвестными условиями, либо чем–то совершенно иным, пришедшим из области, для которой у ботаники просто не было слов.

Он вспомнил слова служанки: "процвела по стене, как вино". Это была не метафора. Это было точное наблюдение. Тень не отбрасывалась, она проявлялась, как изображение на фотопластине. А лоза была её материальным воплощением, своего рода плодом, выросшим из этой тени.

"Паразит, – подумал Пеллэм, – но не биологический. Метафизический. Он питается не соками растения–хозяина, а… чем–то иным. Энергией? Памятью? Самой субстанцией реальности в этом месте?"

Он потушил лампу и вышел наружу в сырой вечерний воздух, чувствуя странное возбуждение, смешанное с ледяной тяжестью на душе. Он стоял на пороге чего–то нового, чего–то, что могло бы перевернуть все его представления о мире. Но ценой этого открытия, возможно, была жизнь человека.

***

Тем временем в особняке "Ашер–Хаус" царила напряжённая тишина. Инспектор Хоуксби, несмотря на своё растущее беспокойство, был, прежде всего, практиком. Он не мог позволить дому оставаться без присмотра. Для наблюдения был оставлен молодой констебль Робертс, парень лет двадцати пяти, румяный, полный здоровья и того непоколебимого скепсиса, который присущ молодым полицейским, ещё не сталкивавшимся с тем, что лежит за гранью их понимания.

Его пост располагался в столовой на первом этаже, откуда было видно и вход в кабинет Харди наверху, и часть западной стены через высокое окно в конце коридора. Первые несколько часов прошли в полной безмятежности. Дом был тих, лишь изредка потрескивали половицы, остывая после ушедшего дня. Робертс, сидя на стуле, боролся со сном и скукой. Все эти разговоры о тенях и призраках он считал чепухой, плодом разыгравшегося воображения ирландской служанки и чудаковатого профессора.