Дионисий Шервуд – Расследования доктора Пеллэма (страница 2)

– Движущаяся тень, – тихо, почти для себя, повторил он. – Независимая от источника света. Исчезновение из запертой комнаты. Факты, инспектор, это не только то, что можно пощупать руками, положить в пакет и приложить к протоколу. Это также, и порой в первую очередь, показания свидетелей, какими бы абсурдными или неудобными они ни казались. Игнорировать их под предлогом их невероятности – значит умышленно сужать поле зрения, надевать на свои глаза шоры.

– Поле зрения? – фыркнул Хоуксби, раздражённо проводя рукой по своему коротко стриженному затылку. – Профессор, я тридцать лет расследую преступления. Я верю в отпечатки пальцев, в алиби, в денежные мотивы, в ревность и в жадность. Я верю, что если дверь заперта на задвижку изнутри, значит, никто не мог из неё выйти. А раз никто не выходил, значит, он всё ещё там. Но мы обыскали каждый дюйм того кабинета! Мы простучали стены на предмет потайных комнат, проверили каминную трубу, вскрыли половицы! Там его нет! Ни живого, ни мёртвого!

– Возможно, вы искали не там, – мягко, но твёрдо заметил Пеллэм. – Или не в том измерении.

Хоуксби смотрел на него с немым, откровенным непониманием. Это слово повисло в воздухе тяжёлым, чуждым грузом.

– Измерении? – переспросил он наконец, и в его голосе прозвучала откровенная насмешка. – Какое ещё измерение? В моём деле всего три измерения: длина, ширина и высота. И все они подчиняются законам, которые ещё ни разу меня не подводили.

– Фигурально выражаясь, инспектор, – Пеллэм плавно поднялся из–за стола и подошёл к окну, глядя на залитый дождём, расплывчатый город. – Мистер Харди исчез из запертой комнаты. Это факт, который вы признаёте. Служанка видела необъяснимую тень. Это тоже факт, каким бы нелепым он вам ни казался. Наша задача не выбирать между ними, а найти связь, логическую или… иную, между этими двумя точками. Отбрасывать одну из них лишь на основании её "неудобства" – ненаучно. Ваш участковый сержант, возможно, не так уж и глуп. Иногда то, что мы с высоты нашего образования высокомерно называем суеверием, является примитивной, но на удивление точной констатацией явления, для которого у современной науки пока просто не нашлось подходящей терминологии.

Он повернулся к инспектору. В его глазах горел тот самый холодный, аналитический огонь, который зажигался в них лишь тогда, когда он сталкивался с новой, по–настоящему неразгаданной тайной. Это был взгляд учёного, нашедшего новый, неизученный вид флоры или фауны.

– Вы сказали, это ерунда, инспектор. Но это ерунда, за расследование которой зажиточные налогоплательщики, вроде семьи Харди, платят правительству, а правительство платит вам. И раз уж вы здесь, исполняя приказ… – он сделал паузу, и на его тонких губах появилась та самая, едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка учёного, почуявшего дичь, – возможно, стоит отбросить предубеждения и просто взглянуть на эту самую стену? Ту, что обладает столь своевольным и независимым теневым репертуаром.

Хоуксби смерил его долгим, тяжёлым взглядом. В его мозгу, привыкшем к чётким, как отпечатки пальцев, схемам и ясным, осязаемым доказательствам, царил настоящий хаос. Этот учёный в его безупречном твидовом костюме, с его древними проклятиями на столе и разговорами о "измерениях", казался ему выходцем с другой планеты. Но в одном этот странный тип был чёртовски прав – приказ есть приказ. А дело Харди было тем самым крепким орешком, который не поддавался ни молотку, ни зубилу стандартных полицейских методов. Оставалось либо списать его в архив как "нераскрытое", либо… попробовать взглянуть на него под этим, дурацким, углом.

Он с глухим стоном, в котором смешались усталость, сопротивление и долг, поднялся с кресла.

– Ладно, – сдался он. – Дом в Хэмпстеде. Поедем? Мой кэб ждёт внизу. Только, ради бога, профессор, не берите с собой эти свои свинцовые штуки. – Он мотнул головой в сторону табличек. – Мне и так есть о чём доложить сэру Гилберту. Ему, я уверен, эта история покажется весьма увлекательной.

Пеллэм взял с вешалки своё пальто и трость с серебряным набалдашником.

– Не беспокойтесь, инспектор. Пока что, – он бросил последний задумчивый взгляд на разложенные артефакты, – я оставлю римские проклятия римлянам. У нас, кажется, появилось дело куда более… современное. И от того, я рискну предположить, не менее тёмное и загадочное.

Он распахнул дверь, пропуская инспектора вперёд, в сырую лондонскую полуденную мглу, в мир, где тени вдруг обрели собственную волю. Расследование начиналось.

***

Кэб, воняющий мокрой шерстью и дешёвым табаком, с грохотом подъехал к чугунным воротам в Хэмпстеде и высадил своих пасажиров. Дождь немного ослаб, но небо по–прежнему было затянуто сплошным серым одеялом, а в воздухе висела ледяная, пронизывающая влага. Особняк, известный как "Ашер–Хаус", предстал перед ними не мрачным готическим замком, а солидным, даже внушительным зданием викторианской эпохи из темно–красного кирпича. В нём были все приметы респектабельности в виде стрельчатых окон, остроконечных фронтонов и ухоженного палисадника. Но общее впечатление было гнетущим.

– Ну вот, – проворчал Хоуксби, расплачиваясь с кебменом. – Дом как дом. Ни тебе привидений с цепями, ни завываний с кладбища.

Пеллэм ничего не ответил. Он стоял, опираясь на трость, и изучал здание с холодной, аналитической отстранённостью. Его взгляд скользил по стенам, по крыше, по линиям карнизов.

– Вы не находите, инспектор, что он неестественно тёмный? – наконец произнёс он.

– Кирпич старый, погода скверная, – отмахнулся Хоуксби. – Естественно, что мокрый и тёмный.

– Нет, – покачал головой Пеллэм. – Я не об этом. Он не просто тёмный. Он кажется… поглощающим свет. Взгляните на окна. Окружающий мир в них почти не отражается. Словно дом смотрит на вас пустыми, блеклыми глазами.

Хоуксби хмыкнул, но пригляделся. И с неохотой признал, что профессор прав. Окна, даже будучи чистыми, казались плоскими и безжизненными, словно вырезанными из черной бумаги.

У дверей их встретила сама миссис Харди – бледная, с заплаканными глазами женщина в чёрном, сжавшая в руках платок так, что костяшки побелели. Рядом с ней стоял немолодой, с безупречной выправкой дворецкий.

– Инспектор Хоуксби, – представился представитель закона. – А это доктор Пеллэм, наш… консультант. Мы бы хотели ещё раз осмотреть кабинет и… поговорить с девушкой, по имени Бриджит.

– Конечно, конечно, – прошептала миссис Харди. – Бэнкрофт, проводите их. Я… я не в силах…

Дворецкий, Бэнкрофт, молчаливым кивком пригласил их следовать за собой. Внутри дом был таким же респектабельным и мрачным. Он сопровождал гостей тяжёлыми дубовыми буазери, темными портретами предков на стенах, густыми персидскими коврами, приглушавшими шаги. Воздух был неподвижен и пах воском и тлением, как в склепе.

Пеллэм, идя по коридору, внезапно остановился у большого окна в конце, выходившего на западную сторону участка.

– Инспектор, взгляните–ка, – произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая нота, которая заставляла Хоуксби внутренне напрягаться – нота охотника, учуявшего дичь.

Хоуксби подошёл. За окном открывался вид на глухую боковую стену особняка, уходящую вглубь участка. И на всей её поверхности, от фундамента и почти до карниза второго этажа, ползла она.

Лоза.

Это было нечто совершенно отличное от обычного плюща или девичьего винограда. Стебли её были не тонкими и гибкими, а толстыми, жилистыми, почти древовидными, цвета старой, запекшейся крови. Они прилегали к стене с такой плотностью, словно впились в кирпич щупальцами. Листья, крупные и кожистые, были не просто тёмно–зелёными; они были почти чёрными, с глянцевым, болезненным блеском, впитывавшим скудный дневной свет. Но самым странным был её узор. Растение не просто покрывало стену зелёным ковром. Оно образовывало сложную, запутанную сеть, где главные стебли были похожи на артерии, а более тонкие ответвления – на капилляры. Эта сеть уже полностью закрыла одно из окон на первом этаже, и тёмные побеги неумолимо ползли к следующему.

– Вот и всё ваше чудо? – фыркнул Хоуксби, стараясь придать своему голосу уверенность. – Растение как растение. Агрессивный сорт плюща, и только. Почва, должно быть, влажная. Девчонке, Бриджит, просто померещилось в темноте. Я бы лучше обыскал дом ещё раз, проверил слуг. Может, он был в долгах, о которых жена не знает.

Пеллэм не сводил глаз со стены. Он прижался лбом к холодному стеклу, стараясь разглядеть детали.

– "Ficus pumila", инспектор, он же ползучий фикус, который обычно используют для таких целей, разрастается медленно, годами. Эта же… – он сделал паузу, – эта лоза словно питается самим камнем. Посмотрите на плотность прилегания. Она не цепляется, она прирастает. И обратите внимание на узор. Это не хаотичный рост. Это система. Почти как кровеносная. Или нервная. Крайне любопытно.

– Кровеносная система? – Хоуксби с недоверием посмотрел на профессора. – Вы хотите сказать, что дом… жив?

– Я хочу сказать, инспектор, что всё в этом мире стремится к порядку, даже хаос. А эта штука, – Пеллэм указал тростью на лозу за стеклом, – демонстрирует слишком уж явный, слишком осмысленный порядок. И она явно появилась здесь недавно. Служанка не упоминала о ней?