Дионисий Шервуд – Дело о саламандре (страница 1)
Дионисий Шервуд
Дело о саламандре
Пролог
Лондонская ночь обняла Уоппинг густым, влажным туманом, забирающимся под одежду, приглушающим звуки шагов и стирающим очертания портовых кранов в доках. Фонари на причалах горели тускло, как свечи в склепе, и казалось, что весь остальной город решил отвернуться от этого места, оставив его на съедение сырости и тишине.
На заброшенном складе номер семнадцать в этот час было обманчиво тихо.
Внутри, за грязными окнами, забранными ржавой решёткой, горел единственный керосиновый фонарь. Он отбрасывал пляшущие тени на стены, заваленные пустыми ящиками с надписями "Собственность Короны" и "Не кантовать". Посередине помещения, на расчищенном от грузов пятачке, стояли двое.
Первым был гном, известный в определённых кругах под кличкой Наковальня. Он был коренаст, одет в потёртое, но когда–то дорогое пальто, из–под которого виднелась клетчатая рубаха. Его борода, заплетённая в две короткие косы, нервно подрагивала. Гном то и дело вытирал ладони о полы пальто и косился на дверь.
Рядом с ним переминался с ноги на ногу человек в кепке по кличке Джимми–Свисток, мелкий перекупщик и осведомитель, получивший своё прозвище за привычку насвистывать сквозь зубы во время самых напряжённых моментов сделок. Сейчас, впрочем, он молчал.
– Хватит елозить, – проворчал Наковальня, не глядя на напарника. – Клиент вот–вот прибудет.
– А я что? Я ничего, – отозвался Джимми и всё–таки издал короткую нервную трель. – Просто не нравится мне это место. Склад уж год как пустой, а пахнет так, будто здесь вчера кошек жгли.
– Это сера, балда, – гном покосился на стоящий у его ног опломбированный ящик. – Техническая сера для консервации кристаллов. Просто не вдыхай слишком глубоко, и всё будет путём.
Ящик был небольшим, но явно тяжёлым. Обшитый свинцовыми полосами и с восковой печатью, на которой виднелся незнакомый герб – три перекрещённых копья на фоне разорванного круга. Внутри, за толстыми стенками, покоилось то, что гномы Подгорного Царства называли "слезами бездны" – редкие и дьявольски опасные кристаллы, излучающие тёмную магию. Три штуки высшей концентрации, мощи которых хватит, чтобы прожечь дыру в ткани реальности или, скажем, свести с ума половину квартала.
Наковальня знал, что везёт смерть. Но золото, предложенное за доставку, перевешивало любые моральные соображения – тем более что моральные соображения гнома никогда не отличались особой тяжестью.
Дверь склада скрипнула.
Вошедший был высок, сухопар и закутан в безупречно скроенное пальто из тёмно–серого сукна – такие носят банкиры из Сити или адвокаты с Кэри–стрит. Лицо его оставалось в тени широких полей дорогой фетровой шляпы. В правой руке он держал чёрный саквояж. Поставив его на пыльный пол, посредник извлёк из кармана изящный монокль и, не говоря ни слова, приложил его к глазу, разглядывая ящик.
– Концентрация? – спросил он сухим, бесцветным голосом.
– Девяносто шесть и четыре десятых, – быстро ответил Наковальня, облизнув губы. – Чище не бывает. В Подгорном для таких вещей сундуки сейчас только по спецзаказу делают, и то если знать, к кому идти.
– Я знаю, к кому идти, – отрезал посредник, и в его тоне прозвучало лёгкое пренебрежение, будто он разговаривал не с живым существом, а с досадной помехой. – Именно поэтому я здесь, а не беседую с вашими конкурентами, которые, насколько мне известно, уже неделю кормят рыб в Темзе.
Джимми–Свисток нервно сглотнул и засвистел что–то похожее на похоронный марш.
– Печать цела? – продолжал посредник, не обращая на него внимания.
– Сами видите.
Человек в сером пальто наклонился, провёл пальцем по восковой пломбе и удовлетворённо хмыкнул. Затем он открыл саквояж. Внутри, в специальных углублениях, обитых тёмным бархатом, тускло блеснули ровные, тяжёлые бруски золотых слитков с клеймом Лондонского монетного двора. Десять слитков ценой по двести фунтов каждый, если считать по курсу Банка Англии, но на чёрном рынке, особенно при сделках такого рода, реальная цена была втрое выше.
Наковальня невольно облизнулся. Его гномье чутьё, острое на металл, уже оценило пробу, вес и чистоту. Слитки были настоящими, без магической подделки, без иллюзий. Они пахли старыми сейфами и властью – запах, который гномы узнают с закрытыми глазами.
– Забирайте, – посредник подтолкнул саквояж носком ботинка. – И чтобы к рассвету вас не было ни в Лондоне, ни в Альбионе. Провалитесь в Туманные пустоши, в Подгорное Царство, да хоть к гоблинам в преисподнюю. Но если вас найдут мои... работодатели, второй встречи не будет.
– Мы люди маленькие, – засуетился Джимми, подхватывая саквояж. – Мы уже исчезли. Нас тут и не было.
– Вот именно, – кивнул посредник. – Вас и не было.
Он повернулся к ящику, и в этот момент что–то изменилось.
Воздух в помещении вдруг сгустился, стал плотным и сладким, как перестоявший сироп. От стен потянуло резким запахом грозы и корицы, заставляющим волоски на руках вставать дыбом. Керосиновая лампа мигнула, и пламя в ней опало, словно склоняясь перед кем–то невидимым.
А затем сквозь щели в обшивке стен начали просачиваться огоньки.
Сначала их было два или три – крошечных, золотистых, парящих в воздухе, как пыльца на летнем лугу. Затем к ним присоединились ещё и ещё. Они кружили, перемигивались, выстраивались в причудливые узоры, и в их движении было что–то осмысленное, даже разумное, словно невидимый художник рисовал в воздухе светящиеся спирали.
– Что это?.. – прошептал Джимми–Свисток, роняя саквояж.
Золото глухо звякнуло о бетонный пол и Наковальня попятился. Его гномье чутьё, острое на опасность, вопило об одном – беги! Но ноги вдруг стали ватными, непослушными, будто приросли к полу.
Посредник в сером пальто стоял неподвижно, однако лицо его, до сих пор скрытое тенью, вдруг показалось на свет. Оно было бледное, с тонкими, плотно сжатыми губами, а в его глазах плескался ужас, смешанный с пониманием происхдящего.
– Это не наш груз, – просипел Наковальня, пятясь к двери. – Мы такого не заказывали. Мы только кристаллы...
– Поздно, – произнёс голос из темноты.
Он был тихим и свистящим, как ветер в каминной трубе, как шорох осенних листьев, как дыхание человека, привыкшего говорить шёпотом, чтобы его слышали только те, кому предназначены слова.
Из самой густой тени в углу склада , куда не доставал свет фонаря, где, казалось, вообще не могло ничего прятаться, вышел высокий силуэт. Длинный плащ с капюшоном скрадывал очертания фигуры, делая её похожей на сгусток мрака, случайно обретший форму. Лица не было видно. Только глаза – два тлеющих уголька, горящих ровным, немигающим светом.
– Вы тревожите то, что должно спать, – произнёс силуэт, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. – Скажи имя заказчика. И знай – я не буду спрашивать дважды.
Наковальня замотал головой. Страх боролся в нём с профессиональной гордостью. Гномы Подгорного Царства не сдают клиентов – таков закон, за нарушение которого полагается нечто худшее, чем смерть.
– Слушай, приятель, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, – мы просто курьеры. Нам платят, мы везём. Кто платит – не наше дело. Такие правила.
– Правила, – эхом отозвался человек в плаще, и в его голосе послышалась насмешка. – Вы, гномы, вечно прячетесь за правила. За параграфы, за договоры, за регламенты. Но Старые договоры вы нарушили уже тогда, когда согласились везти этот груз.
Он повернул голову. Взгляд тлеющих глаз упёрся в посредника. Тот замер, как кролик перед удавом. Лицо его, ещё минуту назад надменное, стало пепельно–серым.
– А вы, – произнёс силуэт, и одно это слово прозвучало как приговор. – Вы – другое дело. Вы не прячетесь за правила. Вы служите своему хозяину осознанно и верно. И вы осознаете последствия того, когда везёте слёзы бездны в город, стоящий на перекрёстке миров.
Посредник открыл рот, но не издал ни звука. Его рука непроизвольно дёрнулась к внутреннему карману пальто – возможно, там лежало оружие, а возможно, какой–то артефакт. Человек в плаще заметил это движение и тихо, даже несколько печально вздохнул. Он поднял руку в перчатке, и его пальцы сложились в замысловатый жест, словно он кого–то благословлял и призывал одновременно.
Светлячки, кружившие под потолком, внезапно устремились к центру склада. Они сливались, сплетались, набирали яркость и плотность, и через мгновение над ящиком с кристаллами возникло существо.
Саламандра.
Она была прекрасна и ужасна одновременно. Переливающееся золотом и алым тело напоминало оживший витраж – полупрозрачное, пронизанное внутренним светом, с длинным хвостом, рассыпающим искры. Длиной она была около четырёх футов, но в её движениях не было тяжести – только неземная грация, текучесть и некая невесомость. Она парила в воздухе, и жар, исходящий от неё, заставил керосиновую лампу погаснуть окончательно.
Теперь склад освещался только её сиянием.
Наковальня вжался в стену. Джимми–Свисток, сидевший на полу, тихо заскулил. Посредник попятился, выставив перед собой руки, словно это могло защитить его от элементаля.
Саламандра не атаковала. Она склонила голову, разглядывая ящик, и вдруг одним стремительным, как бросок змеи, движением нырнула в него. Вернее, сквозь него. Кристаллы внутри вспыхнули ослепительным светом, загудели, завибрировали, а затем начали плавиться. По складу поплыл запах горелого камня и озона. Саламандра пила. Пила саму суть тёмной магии, заключённую в кристаллах, и с каждым глотком её тело становилось ярче, насыщеннее, горячее.