Диника Деми – Мирослава (страница 4)

И тут Мирослава поняла. Чтобы договориться с кикиморами, ей нужно было непросто принести им жертву. Ей надобно было исправить ошибку, восстановить нарушенную гармонию между духами дома и духами дикой природы. Мирославе предстояло стать миротворцем не только для людей, но и для самих богов.

Тишина на болоте повисла тяжкая, звенящая, как натянутая струна перед боем. Слова кикимор об обиде парили в воздухе, словно ядовитые испарения. Мирослава слушала, и журавлиная часть ее души, та, что отвечала за справедливость, возмутилась. Но третья нить, ее собственная, велела быть мудрой.

– Я слышу вашу боль, сестры, – начала Мирослава осторожно, подбирая слова как драгоценные камешки. – Да, обида горька, как полынь. И я помогу ее загладить. Я пойду к Овиннику-гнетуну. Я скажу ему, что дым тот был от людской сварливости, а не от вашего умысла. Я уговорю дедушку из овина, принести вам извинения и дымом от первородного хлеба нового урожая, чистым и сладким.

Кикиморы переглянулись. В их глазах мелькнул интерес, но недоверие не исчезло.

– И что ты хочешь взамен, должница? – проскрипела старшая. – Мы не раздаем милости просто так.

– Взамен я жажду, чтобы вы прекратили насылать свою тоску на поля! – сказала Мирослава тверже. – Чтобы хлеб наш не горчил, а колосился полной мерой. Это и будет сатисфакция! Ваша обида станет моей заботой, а вы – оставьте селение и род в покое.

Наступила пауза. И тут случилось неожиданное. Все три кикиморы уставились на Мирославу с таким искренним, почти комическим недоумением, что казалось, вот-вот лопнут их болотные личины.

Старшая фыркнула, и из ее носа вырвался пузырь серого газа.

– Мы? Тоску на поля? Порчу на хлеб?

Плетунья перестала плести свою невидимую сеть и расхохоталась, и смех ее был похож на треск ломающегося льда.

– Ой, смешишь, дитятко! Да у нас своих делов по горло! Болото нынче сохнет, черти водяные с лешаками из-за границ спорят, трясина в трех местах просела – еле-еле удерживаем, чтоб твоё селение к нам в гости не спустилось! Какая уж тут порча на хлеб!

Певунья кивнула, и в ее голосе прозвучала даже капля обиды.

– Нам бы со своими бедами управиться! А ты про какую-то порчу… Мы не балуемся такими мелочами. Это либо ветер с дурного глаза нанес, либо… – она прищурилась, – либо кто-то другой орудует. Прикрывается нашим именем, как личиной из тины.

Мирослава почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног в прямом и переносном смысле. Весь гнев селения, все подозрения волхва – все это было основано на ошибке. Кикиморы были не врагами, а такими же страдальцами, занятыми своими проблемами.

И тут старшая сестра болотниц медленно поднялась. Ее фигура выросла, отбрасывая зыбкую тень на черную воду.

– Но раз уж ты, дитятко, такую ношу на себя взяла… Раз уж решила быть миротворцем… Мы твое предложение принимаем. – В ее глазах блеснула хитрая искорка. – Уйми ты нашего буйного брата Овинника. Убеди его принести нам извинения. А уж мы… мы тогда останемся у тебя в долгу.

Она сделала паузу, дав словам просочиться в сознание Мирославы, как вода в торф.

– И долг духов – он куда ценнее и опаснее долга людского. Помни это. Когда-нибудь, может, завтра, а может, через десять зим, ты придешь и попросишь нас об одной услуге. Всего одной. И мы не сможем отказать.

Мирослава понимала, что заключает сделку с самой трясиной. Но другого выхода не было. Она видела правду в их глазах. Они не врали.

– Я согласна, – тихо сказала она. – Я уйму Овинника. А вы… вы останетесь мне должны.

– Иди же, посланница, – кивнула старшая кикимора, и в тоне впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. – И передай от нас Овиннику: если он еще раз кинет в нашу сторону хоть искру – мы вынудим все ключи под овином, и фундамент затопим ледяной водой навеки.

Мирослава кивнула и, повернувшись, побрела прочь по зыбкой тропе. Она шла, чувствуя на себе тяжелый, незримый взгляд. Не сняла порчу с полей, она нашла настоящую причину бед. И приобрела могущественных, капризных и чрезвычайно опасных должников. Путь домой казался еще длиннее, чем дорога сюда. Теперь ей предстояло усмирять гнев другого духа – Овинника. И посланница уже знала, что это будет не легче, чем разговор с кикиморами.

Возвращение из болота казалось путешествием из мира снов в явь. Воздух снова стал пахнуть дымом очага, а не багульником, а под ногами вместо зыбкой трясины заскрипела утоптанная земля. Но покоя не было. Теперь ей предстояло войти в другое царство – мир Овинника.

Овин, глинобитный и темный, стоял на отшибе, как сторожевой курган. Воздух вокруг был густым и сладким от запаха прошлогодней сухой соломы, землистой сырости и чего-то подгорелого – вечного духа пепелища. Мирослава толкнула тяжелую дверь, и с потолка на нее посыпалась пыль, словно седина.

Внутри царил полумрак, пронизанный золотистыми лучами сквозь щели в стенах. И в самом сердце этого мрака на груде остывшей золы, сидел он. Овинник. Не высокий и не страшный, а приземистый, крепкий, как мешок с зерном. Лицо его было темным, как обугленное полено, а маленькие глазки горели, как два тлеющих уголька. От овинника пахло жаром, хлебной коркой и старой, затаенной обидой.

– Чего пришла, девица-недоросток? – прохрипел он, и голос его был похож на скрип несмазанной телеги. – Пришла выгонять? Иль кикиморы свои на меня натравили?

– Нет, дедушка, – почтительно поклонилась Мирослава, вытерла ноги о половицу. – Пришла мирить.

– Мирить! – он фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко серой пыли. – С этими болотными визгуньями? Кикиморы-сестрицы на мой дым, на первородное угощение вой подняли! Свистели, визжали, осквернили праздник!

– Они не на твой дар возмущались, дедушка, – тихо, но настойчиво сказала Мирослава. – Дым тот был с примесью. Пахло горелым зерном и людской злобой. Они защищали свои границы от дурного.

Овинник насупился, его угольки-глаза сузились.

– Врешь. Я овин чту. Огонь берегу.

– Не ты, дедушка. Виноваты люди, что ссорились у твоего дома в день праздника. Их зло смешалось с дымом. Кикиморы почуяли это лихо и восстали. А ты, могучий хозяин, принял их крик за нападение на себя.

Овинник замер. Он был духом простым и прямолинейным. Идея, что его обманули, а его гнев был несправедлив, казалось, озарила его темную голову.

– Так ли это?.. – пробурчал он, почесывая свою щетинистую щеку. – Людская сварливость… да, бывало… ругались они тут…

– Они бранились, – подтвердила Мирослава. – А ты, сильный, на слабых разгневался. Кикиморы не кидали в тебя углей. Кикиморы лишь голосили от боли, как воют волки, когда ранен один из стаи.

Овинник тяжело вздохнул. Зола на нем колыхнулась.

– Может… и погорячился я… – проскрипел он неохотно. – Но признаваться-то им, болотным сестрицам, теперь? Слаб я буду выглядеть!

И тут Мирославе пришла в голову мысль – гениальная в своей простоте. Она вспомнила, что слышала от стариков: духи, как и люди, ценят ни слова, а дела и уважение.

– Дедушка, а давай ты не станешь извиняться словами, – предложила она. – Приготовишь подарок. Гостинец сильного слабому. Даром. Без требования чего-либо взамен. Это будет лучше всяких обетов.

Овинник насторожился.

– Какое подношение?

– Первый чистый дым от нового урожая, – сказала Мирослава. – Когда обмолотим хлеб и растопишь овин впервые – направь струю дыма не просто по ветру, а специально в сторону болота. Пусть дар будет жирным, сытным, без всякой людской злобы. Твой дым – это твоя сила. Поделись с ними. И они поймут.

Идея понравилась Овиннику. Это был жест достоинства, а не унижения. Сильный дает тем, кого обидел. Его угольки-глаза разгорелись чуть ярче.

– Ладно, – буркнул он. – Сделаю. Пусть знают, что Овинник-гнетун не злопамятен, когда видит свою неправду. Но скажи им, девица: если опять начнут концерты устраивать – я им не дым, а целую головешку в трясину швырну!

– Передам, – устало улыбнулась Мирослава.

Она вышла из овина, чувствуя, будто протащила на себе воз с сеном. Посланница не колдовала, не угрожала, просто нашла нужные слова для двух упрямых, обиженных духов. Она была мостом. И выдержала это сражение, а значит, выиграла победу.

На следующий день, стоя на краю селения, она увидела, как из трубы овина повалил густой, белоснежный, невероятно аппетитный дым. И ветер, словно по велению свыше, понес дар прямым потоком в сторону болота. Мирослава знала – там, в трясине, три пары глаз следят за этой дымящейся нитью примирения. Долг был исполнен. Цена за мир – ее собственное, новое, еще более опасное обязательство перед кикиморами – было уплачено.

Спустя три дня после того, как дымовая весточка ушла к болоту, Мирослава нашла подарок. Он лежал на завалинке ее дома, на видном месте, но так, что дар не сразу можно было заметить – будто тень от ветки или нарост на древесине.

Это была пряжка-застежка для душегрейки.

 Но какая!

 Сделана она была не из металла, а из темного, отполированного до зеркального блеска дубового капа, того самого нароста, что считается у древоделов «ведьминой костью». В причудливых витых узорах угадывались лики духов леса и болота. А в центре этой деревянной пряжки сияла вплавленная в цент застежки капля болотного жемчуга.

Жемчужина была не белой, а серовато-голубой, цвета утреннего неба над трясиной. Она мерцала тусклым, глубоким светом, и если вглядеться, то мерещилось, внутри нее движется дымка.