Диника Деми – Мирослава (страница 5)

Когда Мирослава взяла пряжку в руки, та оказалась на удивление теплой, словно вобравшей в себя солнечное тепло, а не болотный холод. От нее исходил едва уловимый запах влажного мха и сушеной мяты.

Подарок имел свои тайны, о которых Мирославе предстояло узнать. Этот дорогой дар от кикимор, стал ее первым и самым дорогим сюрпризом. Мирослава прикрепила пряжку к своему скромной душегрейки.

На следующее утро Мирослава нашла второй подарок. Он висел на сучке рябины у самого края леса, переливаясь в утренней росе, словно паутина, затканная светом.

Это была Ловчая Перстня-Петля. Но не обычная веревка с пряжкой, а такая, что положи ее на след животного и через время то животное придет само на заклание.

Когда она впервые принесла волхву молодого, но почему-то спокойного сеголетка кабана, пойманного этой петлей, старик долго смотрел то на зверя, то на девочку.

– Они дали тебе не оружие, дитятко, – сказал он наконец. – Они дали тебе ключ к договору с Лесным Хозяином. Ты не берешь силой. Ты принимаешь дар. Это… это мудрее, чем любое копье. И опаснее. Ибо теперь твоя охота – это твой ответ перед самим духом леса. Не промахнись.

Подарок не улучшил отношения с селянами. Некоторые стали бояться и завидовать ей, но Мирослава старалась не обращать внимания на злобные взгляды со стороны жителей. Жизнь потекла опять по проторённому руслу, в послушании Малуши и в домашнем старании. По вечерам, когда лучина догорала, она ложилась спать после прядения шерсти, брала в руки пряжку и всматривалась в болотную жемчужинку. А там она видела матушку Любаву, которая все время ей улыбалась.

Поля по весне порадовали всех дружными всходами, даже те, то злился на Мирославу, признали, что договор состоялся. Что теперь можно ждать и хорошего урожая.

6

Отзвучали над селением у Ильмень-озера еще четыре журавлиные осени. Четырнадцать зим отмерила судьба Мирославе. Из тщедушной, угловатой девочки она вытянулась в статную девушку, но в глазах, цвета озерной воды в пасмурный день, поселилась недетская глубина. В движениях ее появилась скрытая сила и грация лесной рыси, а в осанке – скрытая сталь, которую не сломить ничьим судом. На ее поношенном плащике по-прежнему красовалась та самая пряжка-застежка из дубового капа с болотным жемчугом. Дерево потемнело, впитав в себя соль её пота и дожди, а жемчужина, казалось, пульсировала изнутри тусклым, но живым светом, словно второе, неспящее сердце.

По заветам предков, ей давно пора было подбирать суженого. На вечерних посиделках, где девичий смех звенел, как подвески на поясах, а парни бросали друг другу вызовы удалью, Мирослава стояла особняком. Парни из ее рода, хоть и почитали ее за «вещий дар» и за четыре года щедрого урожая, что шли следом за примирением с духами, – обходили стороной. Свататься к той, что говорит с кикиморами и берет дары от Лешего, – все равно что строить дом на зыбком болотном краю: вид завораживает, но жить – душу трясти.

И она не рвалась в этот хоровод. Ее сердце молчало, а ум шептал, что участь быть женой и матерью в одной из изб – слишком тесная клетка для ее души, в которой уживались и журавлиный клин, и болотные шепоты.

Среди парней был один, Богданр, сын вождя племени. Неуклюжий, с добрым сердцем и ураганной гордостью. Он не шарахался от Мирославы, как прочие, а смотрел на нее с благоговением, смешанным с упрямой надеждой. Чтобы доказать ей и всему роду, что он – настоящий добытчик, он ушел в лес на три дня, поклявшись не возвращаться без крупной дичи.

Вернулся он на исходе третьего дня с пустыми руками, в рваной одежде, с потухшим, как остывший костер, взором. Позор жёг его щеки багровым румянцем. Соплеменники отводили глаза, а кто-то из приятелей язвительно хмыкнул. Мирослава, сидевшая на завалинке и чинившая сеть, видела, как сжимаются его кулаки от бессильной ярости.

И тут в ее сердце что-то дрогнуло. Не любовь, нет. Скорбь. И горькое понимание чужой боли. Подойдя, она опустилась рядом.

– Не кори себя, Богдан. Лес нынче глух и скуп. Приди завтра на зорьке. Я знаю одно место.

На следующее утро они вышли вдвоем в предрассветной мгле. Мирослава привела его на опушку, к старому дубу-великану, и указала на четкие, глубокие следы: здесь прошел матерый лось.

– Теперь ступай, – сказала она, и голос ее прозвучал тихо, но властно. – Жди у околицы. К полудню зверь сам выйдет к тебе.

Богдан смотрел на нее с сомнением, но повиновался. А Мирослава, оставшись одна, достала из складок платья ловчую пряжку-петлю. Она присела на корточки, и её пальцы, легкие и уверенные, положили тёплый дубовый кап на влажный, отпечатавшийся в росе след. Дерево, коснувшись земли, будто вздохнуло. Мирослава закрыла глаза, отдавшись странному чувству: её сознание растекалось по лесным тропам, невидимой паутиной, нашептывая зверю не приказ, а приглашение, зовущее и неотвратимое.

– Иди, лесной хозяин, – выдохнула она. – Иди по своей воле, но по моей нужде. Поделись силой с родом моим, а я… я не забуду этот долг.

Она не видела, что творилось в чаще. Но Богдан, стоявший у околицы, видел. Он видел, как из чащобы, не спеша, словно поддавшись неведомому зову, вышел величественный лось. Шел он прямо на него, не сворачивая, и в его глазах-омутах не было ни страха, ни злобы. Лишь странная, нездешняя покорность. Богдан, с дрожью в коленях, натянул лук и выпустил стрелу. Зверь рухнул к его ногам, не издав ни звука.

Триумф сменился леденящим душу ужасом. Богдан смотрел на свою невероятную добычу, а потом – на подошедшую Мирославу. В его глазах читался не восторг, а животный, первобытный страх.

– Что ты сделала? – просипел он, отступая. – Он… он сам пришел. Это не охота… Это… колдовство!

Слух о том, как Богдан «добыл» лося, разнесся по селению быстрее лесного пожара. И селяне снова раскололись.

Одни, те, кто помнил спасение от огня и сытые зимы, лишь качали головами: «Мудра дева. Договор с духами держит. Силу свою на благо рода обращает. Богдану бы радоваться, а он, как заяц, трясется!»

Другие же, и их было немало, шептались, косясь на дом Малуши: «Видели? Зверя приворожила! Морок напустила! Кто она после этого? Человек али дух в девичьем обличье? С такой и ложе делить страшно – уснешь, а проснешься в трясине!»

Мирослава слышала эти пересуды, и впервые по-настоящему ощутила всю горечь своего дара. Она могла примирить духов, обеспечить урожай, добыть пищу. Но примирить человеческие сердца со своей иной сутью была не в силах.

Волхв, видя ее смятение, изрек коротко и мудро:

– Не их страх вини, чадо. Они – как зайцы у норы: видят, что волчица сыта и милостива, но чуют в ней зверя. Ты переросла их. Твой путь – не к домашнему очагу. Твой путь – между очагом и чащей. Смирись.

И Мирослава смирялась. Она смотрела на тучные нивы, что четвертый год сулили сытую зиму. Она видела, как селение живет под защитой заключенного ею мира. И понимала, что это – ее настоящая семья. Не муж и дети в одной избе, а весь род, с его страхами, благодарностью и непониманием. Ее брак был с самой Судьбой, а долг – быть тем самым мостом, по которому этот род сможет идти вперед.

А Малуша, сердцем чувствуя это, всё не оставляла надежды.

– Доченька, – причитала она, – волхв он стар, ему помощник нужен, вот он на тебя все тяготы и взваливает! Но знай, волхвом может быть только мужчина, а не девица! – И, видя, что слова её разбиваются о тихую твердыню в глазах приемной дочери, добавляла: – Вон, застежка у тебя есть, в коей матушку узреть можешь… спроси у неё, она тебе правду молвит!

Мирослава лишь качала головой, а про себя думала: «Да и за кого идти-то?» Девушки её возраста уже обрели свои дома и мужей, лишь она одна, «вещунья болотная», всё в девичьей светлице с Малушей да с веретеном коротала вечера. Никто из парней, даже те, что поглядывали на неё с тайным любопытством, не решался переступить порог их дома со сватами. Её удел был иным, и с каждым днём она понимала это всё яснее.

7

Сомнения, грызшие Мирославу после истории с Богданом, оказались не слабостью, а укрепление души. Как сталь, отпущенная в ледяной воде, ее воля закалилась и стала острее. Она больше не спрашивала себя, права ли она. Знала цену своему дару и была готова платить по счетам. Журавлиная гордость и хитрость кикимор сплелись в единый стальной стержень. У нее были союзники в мире духов, было оружие – ловчая пряжка и пророческое сердце, и была воля, выкованная одиночеством. Она перестала быть девочкой-вещуньей. Мирослава взросла Защитницей, пусть еще не признанной своим же народом.

Именно в этом состоянии ясности и готовности она пошла в лес, чувствуя не зов, а тревожную тягу. Дубрава встретила свою любимицу неестественной тишиной. Даже Леший явился не постепенно, а возник сразу, целиком, будто дерево, выросшее за секунду. Лик его, обычно отстраненный, был искажен чем-то, что Мирослава у него не видела никогда – страхом.

– Беги, посланница, – его голос скрипел, как сук, качающийся на ветру. – Мчись в свое селение и вели копать рвы, точить колья! Несись!

– Что нас ждет, Хозяин? – Мирослава не дрогнула, стоя перед ним как равная.

– Грядет Чужая Кровь! – проревел он, и от его крика с деревьев осыпалась хвоя. – Не люди, не духи! Порождение изгнанное, из дальних краев, где камни кричат! Идут по моему лесу, жгут, губят! Их вожак… он чует силу. Чует тебя. И он ведет их к твоим стенам! Через три дня они будут здесь! Беги! Предупреди!