Дина Уайт – Та, кто пела корням (страница 2)

Потом дядя отодвинул миску — с грохотом, так что ложка подпрыгнула — и сказал. Не глядя на Солу, а куда-то в стену за её плечом:

— Я тут поговорил с людьми.

Тишина стала гуще. Тётка перестала жевать. Сола замерла с ложкой на весу. Каша стекала с ложки обратно в миску — кап, кап, кап.

— Вдовец из Заречья. Борут-кожевенник. Ищет жену. Даёт три мешка зерна. В следующую среду приедет смотреть.

Три мешка зерна. В голове Солы что-то щёлкнуло — как дверной засов. Она знала цену вещам. Знала, что корова стоит пять мешков. Что новый плуг — четыре. Что шерстяной платок, который она носила

зимой, обошёлся дяде в полмешка, и он потом месяц попрекал её этим. Она стоила как три мешка зерна. Дешевле коровы. Дешевле плуга.

— Я не пойду за него, — сказала она. Тихо, но внятно. Каждое слово — как камешек, брошенный в воду.

Дядя поднял глаза. Тяжёлые, как жернова. Медленные. Он посмотрел на неё — и ей показалось, что этот взгляд длится целую вечность. В его глазах не было злости — было что-то хуже. Равнодушие. Он смотрел на неё как на вещь, которая вдруг заговорила.

— А я тебя не спрашиваю, — сказал он, и каждое слово падало как камень в воду. — Ты ешь мой хлеб восемнадцать лет.

Восемнадцать. Твоя мать мне не сестра была — так, навязалась, приблуда. Пришла в деревню с животом, непонятно от кого. Родила тебя и умерла. А ты — обуза. В следующую среду. Оденешься поприличнее. Волосы заплетёшь. И будешь улыбаться. Поняла?

Сола открыла рот — и закрыла. Спорить было нельзя. Она знала этот тон. Бить её, конечно, не будут — кому нужна невеста с синяком на лице? Но запрут в сарае. Или привяжут к столбу на дворе. Или просто отвезут силой. Она опустила ложку, встала из-за стола и вышла.

За спиной тётка сказала — тихо, но она услышала. Слова долетели как стрелы:

— Хоть бы спасибо сказала. Другая бы рада

была. Вдовец — это крыша над головой, еда, дом. А эта... вся в мать. Та тоже была гордая. Догордилась.

Сола закрыла дверь. Прислонилась к косяку. Небо было белым, пустым, бессмысленным. Где-то далеко каркала ворона. Ветер дёргал за край платка. Она стояла и смотрела на реку — на тёмную воду, которая текла и текла, не зная ни горя, ни радости, ни трёх мешков зерна.

Она не заплакала. Слёзы кончились ещё в двенадцать — когда бабка умерла и Сола поняла, что теперь совсем одна. Она сидела тогда на могиле всю ночь, и тётка кричала: «Слезь, дура, простудишься!» А она сидела и пела. Тихо, без слов. И земля под ней была тёплой, хотя стоял ноябрь. Она думала тогда: может, если петь достаточно долго, бабка

услышит и вернётся. Не вернулась.

Теперь ей восемнадцать. Она стоит на пороге дома, который никогда не был её домом, смотрит на реку, которая никогда не была её рекой, и думает о том, что через неделю её продадут за три мешка зерна. И никто не спросит. Никто не заступится. Никто даже не заметит.

До темноты Сола работала — как всегда. Кормила кур: бросала зерно, смотрела, как они клюют, суетливые, глупые, с красными гребнями. Куры были единственными существами, которые ей радовались — они сбегались к ней, кудахтали, тыкались клювами в ладони. Она гладила их по спинкам, тёплым и мягким, и думала: «Вот и всё. Вот и вся моя жизнь. Куры, зерно, ведро».

Таскала воду: ведро за ведром, плечи ныли, но она не останавливалась — работа отвлекала. Чистила хлев: выгребала навоз, стелила свежую солому, поила корову. Корова была старой, смирной, с большими влажными глазами. Она смотрела на Солу так, будто всё понимала. Сола уткнулась лбом в её тёплый бок и стояла так минуту, слушая, как бьётся коровье сердце — ровно, спокойно, сильно.

Тётка нашла ей ещё дел: перебрать зерно — отделить гнилые зёрна от хороших, зашить мешки — грубой ниткой, прокалывая палец снова и снова, выскоблить котёл — до блеска, до скрипа, до ломоты в руках.

Сола делала всё. Молча. С каменным лицом. Её руки двигались, а мысли метались по

кругу, как белка в колесе.

Вдовец. Борут-кожевенник. Она видела его однажды, на ярмарке в Заречье два года назад. Он стоял у своего лотка с кожами, и от него пахло дубильной корой и чем-то кислым — то ли потом, то ли старостью. Ему было за пятьдесят — а может, и все шестьдесят. Лысый, с мокрыми губами и пальцами, похожими на сардельки. Он торговался с мужиком из-за воловьей шкуры, и когда мужик уступил, Борут улыбнулся — и Сола увидела его зубы: жёлтые, редкие, как у старого пса.

У него было три жены до неё. Все три умерли. Первая — от горячки. Вторая — родами, вместе с младенцем. Третья — неудачно упала с лестницы. Так говорили. А ещё говорили — тихо, шёпотом, на ухо, чтобы

никто не услышал, — что он бьёт. Что он запирает в погребе на сутки без еды. Что третья жена хотела сбежать, но он нашёл её в лесу и привёл обратно за волосы. А через месяц она упала с лестницы.

Три мешка зерна. Цена её жизни. Цена её смерти.

К вечеру похолодало. Тётка ушла к соседке — сплетничать, пить травяной взвар, жаловаться на бестолковую племянницу. Дядя возился на мельнице — скрипел жёрнов, шумела вода, грохотали деревянные шестерни. Сола накинула старый плащ — бабкин ещё, с вытертым мехом по вороту, пахнущий сухими травами и временем — и тихо вышла за околицу.

Тропинка к Лесному Колодцу была едва

видна. Она заросла бурьяном — высоким, сухим, ломким, который царапал подол и цеплялся за чулки. Никто не ходил сюда, кроме неё. Когда-то, говорили, к Колодцу ходили все — приносили подношения, кланялись, просили у Подземных хорошего урожая. Но это было давно, ещё до деда Горазда, до его деда, до всех, кто помнил Договор. Теперь Колодец считался проклятым местом. «Не пой туда, — говорила тётка, — там нечисто». «Не пой туда, — вторили соседки, — там по ночам кто-то воет». Но Сола ходила. Потому что только там ей было правильно. Там она была собой — не обузой, не сиротой, не товаром за три мешка. Там она была просто девочкой, которая поёт, и земля слушает её.

Колодец стоял на опушке Мёртвого леса — каменная кладка, мшистая, с

провалившимся внутрь краем. Камни были огромные, серые, поросшие лишайником — жёлтым, белым, местами оранжевым. Кто и когда их сложил, никто не помнил. Бабка говорила: Колодец был здесь всегда. Ещё до деревни. Ещё до людей. Ещё до того, как первые семена упали в эту землю.

Сола села на холодный камень, свесила ноги в темноту. В колодце не было воды — она ушла давно, может, сто лет назад, а может, и тысячу. Дно было сухим, засыпанным листьями и ветками. Из стенок торчали корни — толстые, узловатые, уходящие глубоко вниз. Но когда Сола пела, оттуда поднимался тёплый воздух. Пахло влажной землёй. Чем-то сладким — как старая патока. Чем-то живым.

Сегодня она не пела. Она говорила.

— Там, внизу, — сказала она тихо, и голос её упал в колодец, как камешек, — ты меня слышишь?

Тишина. Только ветер в сухих ветках.

— Я знаю, что слышишь. Я всегда знала. С детства. Когда пою — ты слушаешь. Я чувствую.

Она помолчала. Потёрла замёрзшие руки — пальцы уже онемели. Продолжила — уже громче, злее:

— Меня продают за три мешка зерна. В среду приедет смотреть. Как корову. Будет смотреть зубы, руки, бока. Будет торговаться — может, два мешка, может, два с половиной. И если я не закричу, не упаду, не

разрыдаюсь — меня увезут. В Заречье. В дом, где умерли три его жены. В дом, откуда не возвращаются.

Она сглотнула. В горле стоял ком.

— Бабка говорила: «Не пой в колодец после заката. Отзовётся». Я не пою. Я просто прошу. Забери меня. Кто бы ты ни был. Я не знаю, кто ты. Может, ты злой. Может, ты смерть. Может, ты тот, кого бабка называла Подземным. Но лучше ты, чем он. Лучше ты, чем дом с тремя покойницами. Лучше ты, чем жизнь, в которой я — три мешка зерна.

Тишина. Ветер стих. Даже ворона перестала каркать.

И вдруг — снизу, из черноты — звук. Низкий. Долгий. Не вой. Не стон. Не голос. Гул. Как

будто огромный камень перевернулся под землёй. Как будто что-то огромное вздохнуло после долгого-долгого сна.

Сола вздрогнула, отшатнулась от края. Из колодца дохнуло теплом — сильным, влажным, густым, как дыхание огромного зверя. Ей показалось, что в глубине что-то шевельнулось — не вода, не камень, не ветка. Что-то живое. Что-то, чего она не могла разглядеть, но что разглядывало её.

Она вскочила, попятилась. Сердце колотилось где-то в горле. Страх — холодный, острый — прошил её от затылка до пяток.

Но она не убежала.

Она постояла ещё минуту, вглядываясь в

темноту колодца. Потом выдохнула — облачко пара. И сказала, уже шёпотом:

— Я приду в среду. Ночью. Перед смотринами.

И побежала обратно — в деревню, в дом, в каморку под крышей.

Тётка ещё не вернулась. Дядя ещё был на мельнице — скрипел жёрнов, шумела вода. Сола залезла под одеяло, натянула его до подбородка и уставилась в потолок. Гул из колодца всё ещё стоял у неё в ушах — низкий, вибрирующий, как далёкий гром.

Она не знала, что это было. Она не знала, придёт ли кто-то. Она не знала, отозвался ли Колодец на её просьбу или ей просто почудилось.

Но впервые за много дней ей не хотелось умереть. Ей хотелось увидеть, что будет дальше.

───

Глава 2. Колодец

Ночь перед средой Сола почти не спала. Лежала с открытыми глазами, слушала, как скребётся мышь под полом, как стонут стропила от ветра, как далеко-далеко воет собака. Собака выла каждую ночь — старая, привязанная у дома старосты. Говорили, она воет к беде. Сола думала: если собака воет к беде каждую ночь, значит, беда здесь — обычное дело.