Дина Уайт – Та, кто пела корням (страница 1)

Дина Уайт

Та, кто пела корням

Содержание

Часть I. НАВЕРХУ

Глава 1. Лишний рот

Глава 2. Колодец

Глава 3. Подмирье

Глава 4. Зал Спящих

Глава 5. Первый побег

Глава 6. Уроки

Глава 7. Подарки

Глава 8. Вода

Часть II. ПЛЕН И ПРИБЛИЖЕНИЕ

Глава 9. Второй побег

Глава 10. Уроки Языка

Глава 11. Сон

Глава 12. Правда

Глава 13. Охотник

Глава 14. Встреча

Глава 15. Признание

Глава 16. Последняя ночь

Часть III. ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 17. Последняя Песнь

Глава 18. Смерть Пепла

Глава 19. Голоса Низших

Глава 20. Ярость

Глава 21. Спуск

Глава 22. Ответ

Глава 23. Возвращение

Глава 24. Песнь Возвращения

Часть IV. МЕЖДУ МИРАМИ

Глава 25. Дорога наверх

Глава 26. Дар

Глава 27. Гость

Глава 28. Равноденствие

Глава 29. Знахарка с холма

Глава 30. Годовщина

Глава 31. Глубина

Глава 32. Круг

Эпилог. Легенда

───

ЧАСТЬ I. НАВЕРХУ

───

Глава 1. Лишний рот

Сола проснулась затемно — от холода, заползшего под одеяло, и от привычного звука: тётка гремела ухватом внизу. Печь в её каморке под крышей не топили никогда. Дядя говорил, что дрова не для того, чтобы греть девку, от которой всё равно толку нет.

Она села, спустила ноги на ледяной пол,

натянула шерстяные чулки — заштопанные трижды, с грубой ниткой на пятках. Окно под потолком серело мутным пятном. Скоро рассвет. Скоро начнётся ещё один день — точно такой же, как вчера, как позавчера, как все дни, которые она помнила. Дни, сливающиеся в один долгий, бесконечный холод. Дни, в которых не было ничего, кроме работы, окриков и тишины.

В доме пахло кислым тестом и старой мукой. Этот запах въелся в стены, в одежду, в волосы. Дом мельника Горазда стоял на отшибе, у самого русла реки, и весь пропитался запахом зерна: сладковатым, тёплым летом, а зимой — затхлым, как из амбара, где завелась плесень. Река шумела день и ночь, и Сола привыкла к этому шуму так же, как к биению собственного сердца. Иногда ей казалось, что река —

единственное живое существо, которое её понимает. Вода течёт и течёт, не спрашивая, не приказывая, просто течёт — и в этом было что-то утешительное.

Сола спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не наступать на третью ступеньку. Та выла, как собака на луну — этот звук она выучила ещё в детстве, когда пыталась улизнуть из дома к бабке. Бабка жила на краю деревни, в покосившейся избушке с травяным запахом и пучками сушёных цветов под потолком. Там было тепло, там было можно петь, там было можно быть собой. Но бабка умерла, когда Соле было двенадцать, и с тех пор третья ступенька выла только для неё одной.

Тётка Мара стояла у печи — широкая, краснолицая, с засученными по локоть

рукавами. Она месила тесто, и её руки двигались размеренно, с силой: бух, бух, бух. Тесто послушно мялось под костяшками. При виде Солы она не поздоровалась — никогда не здоровалась, с самого первого дня, когда восемнадцать лет назад ей всучили младенца сестры. Кивнула на ведро:

— Воды принеси. Корову подои. Кур покорми. И не копайся, скоро завтрак.

Три приказа. Три дела. Утро всегда начиналось с этого — с перечня, с голоса тётки, с ведра. Сола взяла его молча. Ведро было тяжёлым даже пустым — деревянное, окованное железом, с отполированной до блеска ручкой. Дядин отец делал его ещё в прошлом веке, и ведро пережило уже двух хозяек, трёх коров и один пожар.

Во дворе её встретил мороз. Поздняя осень в Край-у-Леса была не ласковой — не той, что золотит листья и шепчет о приближении зимы. Здесь осень приходила как старая злая женщина: с холодным ветром, с грязью под ногами, с небом цвета разбавленного молока. Деревья вокруг деревни стояли голые, чёрные, растопыренные, как мёртвые пальцы, торчащие из земли. Лес на горизонте темнел неровной стеной, и даже днём от него веяло чем-то недобрым.

Сола на секунду замерла, закрыв глаза. Ей нравилось это мгновение: между домом и колодцем, между приказом и исполнением, она была ничья. Ничья — это лучшее, что у неё было. Ничья — значит свободная, хотя бы на несколько вдохов.

Колодец стоял за домом — старый, с

замшелым срубом, с провалившимся внутрь краем. Камни вокруг него поросли лишайником — жёлтым, белым, местами оранжевым. Вода в нём пахла железом и чем-то сладким — как коренья, если долго варить. Сола наклонилась над темнотой и, прежде чем опустить ведро, тихо пропела — без слов, горлом, почти неслышно:

— М-м-м-на-а...

Вода внизу колыхнулась. Не от ветра — ветра не было. От звука. Сола знала это с детства: когда она поёт, вода слышит. Земля слышит. Корни под ногами слышат. Она не понимала, почему так, и никогда не спрашивала — просто знала, как знают, что огонь горячий, а снег холодный. Бабка говорила: «У тебя дар, девочка. Не показывай его никому. Люди боятся того, чего не понимают». И Сола не

показывала. Прятала. Только иногда, у колодца, когда никто не видел, позволяла себе быть собой.

— Долго ты там? — крикнула тётка с крыльца. — Воду не накликай, дура! Сглазишь ещё!

Сола вздрогнула, загремела ведром. Тётка всегда кричала одно и то же: «не накликай», «дура», «сглазишь». Слова были пустыми — Мара не верила в колдовство, она просто не любила, когда Сола делала что-то непонятное. А Сола с детства делала непонятное: пела растениям, разговаривала с водой, слышала, как гудит земля перед дождём. Однажды, когда ей было десять, она пропела над увядшим цветком — и цветок поднял головку. Тётка увидела, вырвала цветок и бросила в печь. «Не смей,

— сказала она тогда. — Не смей этого делать. Твоя мать тоже делала странное. И умерла. Поняла?»

Сола поняла. С тех пор она пела только втайне.

За завтраком ели молча. Дядя Горазд — большой, с чёрной бородой и руками-лопатами — хлебал кашу из глиняной миски, глядя в стол так, будто хотел просверлить в нём дыру. Тётка подкладывала ему хлеба — резала толстыми ломтями, мазала смальцем. Сола сидела с краю, ела мало. Она никогда не ела много — то ли от привычки, то ли оттого, что еда в этом доме казалась ей чужой, не заработанной ею. Каждый кусок был подаянием, каждый глоток — напоминанием о долге.