Дина Сдобберг – Вопреки твоим обидам (страница 14)

— А что такое, мастью не вышла? Вам блондинок подавай? — язвила я.

— Это ты параллель с белыми лошадьми провела? — хмыкнул он. — Ты красивая. И сама это знаешь. А у нас здесь люди основательные. Для тебя развлечение на пару минут, о котором ты забудешь даже не дойдя до аэропорта. А для местного парня это целое признание. Особенно если не из посёлков, вроде Хужира, а со стойбищ. А у матери в основном такие ребята и работают.

— Да я никого и не видела, — пожала плечами я. — Кроме тебя. Просто слова про поцелуй услышала и отреагировала. Я же не знала, что это тоже такая традиция или забава целоваться с Байкалом. Кстати, как с ним целоваться, если там лёд? Или это вроде как полизать столб на морозе?

— Чего? — чуть не споткнулся о чём-то задумавшийся минотавр. — Какой столб?

— Понятно, давай лучше тему с поцелуями замнём для ясности, — решила не плутать в трёх соснах я, а о странной обиде на его слова, что мне целоваться с монголами и бурятами никто не предлагает, подумать вечером, когда останусь одна. — Лучше расскажи, что это за домики.

— Это? Байкал Вью, долгое время считался самым лучшим отелем на Ольхоне. Здесь даже выпуск снимали о путешествиях. Эти... Орел и Решка. — Махнул рукой Булад. — Там ресторан есть, можно спокойно заглянуть. Готовят там очень вкусно. На обратном пути можем зайти, хочешь?

— Не знаю, — ответила я.

И кажется, я действительно сама не понимала, чего я сейчас хочу.

Глава 14

Елена.

Сосны, которых здесь было достаточно, загораживали своими кронами сбросивших на зиму хвою лиственниц. Их зелень создавала удивительный контраст со сверкающим белоснежно-синим великолепием вокруг. Мимо нас скользили лодки на воздушных подушках, пару раз выныривали снегоходы.

— Мы сейчас идём смотреть посёлок? — спросила я.

— А что на него смотреть? Посёлок как посёлок. Люди живут. Мы сейчас хивус забронируем на завтра. И по окрестностям погуляем. — Улыбнулся Булад. — Видишь, кусок скалы среди льда?

— Шаманка, — засмеялась я. — Уж это место наверняка узнают все. Сам же мне говорил, что на всех сувенирах она.

— Двухглавая скала, Бурхан. Иди сюда, — позвал он меня к себе и поставил прямо перед собой. — Смотри вдоль берега. Видишь, кусок скалы выдаётся в Байкал? Рядом дерево, изгиб ствола прямо над переносицей лица мыса Богатырь.

— И правда, — разглядывала я мыс. — Ты сказал и я отчётливо вижу мужскую голову в старинном шлеме. И как мне понять, что это не действие твоих слов?

— Недоверчивая какая, — пробурчал Булад. — Опиши, что видишь. Вот какой у него шлем?

— Как на картинке с кочевниками, — усмехнулась я.

— Тогда всё правильно, — прозвучало в ответ.

— Почему это? — удивилась я.

— Потому что это наша земля. И соответственно, богатырь, или батыр, тоже должен быть нашим. В нашем шлеме, с нашим разрезом глаз и без выпирающего носа. Вот если бы ты кого-то вроде Черномора увидела со шлемом как на иконе Александра Невского, тогда бы это было самоубеждение, — привёл аргументы Булад. — А теперь смотри на Шаманку. Ты знаешь, что такое петроглиф?

— И? — задрала я голову чуть обернувшись к нему.

— Отсюда видно уникальный природный петроглиф. На белом мраморе красная тень выныривающего из воды дракона, — произнёс он опустив голову ко мне.

— Как он там получился? — прищурилась я.

— Мыс Бурхан священное место, никто не смеет тревожить его покой. Но один древний дракон решил пролететь над гребнем скалы. Разгневался хозяин Ольхона, поднял ветры и сбросил глупого дракона в воду, — нараспев проговорил Булад.

— А это типа отпечаток? А почему тогда у него крыльев нет? Он вообще китайского Мушу из Мулан напоминает, — не прониклась я.

— Когда падал пообломал, — вздохнул Булад. — Вот и рассказывай тебе легенды.

— Ну, правда, — спросила я.

— Здесь разный состав пород, в котором преобладает белый мрамор, но также встречаются доломит, известняк с кварцем, а местами, поблескивающий на солнце графит. Когда яркое солнце эти отблески хорошо видно. Из-за этого, из-за разных пород, выступает соль, которую очень любят олени и лишайник. Его тоже олени очень уважают. Вот только по отвесным скалам олени ходить не умеют. Вот лишайник и разросся. Всю Шаманку окрасил в красноватый оттенок. — Реальное происхождение дракона было интереснее придуманной легенды. — Сама Шаманка имеет сквозную пещеру-грот. Говорят, что это врата в земли хозяина мёртвых.

— Мы туда пойдём? В смысле в эту пещеру? — странно, но что-то не хотелось.

— Нет, на мыс забираться нельзя, это запрещено, — нахмурился Булад.

— Почему? — тут же заинтересовалась я.

— Ну, смотри. Я же танцевать в христианские храмы не хожу, или с едой в мечеть не захожу, чтобы перекусить?! А у нас храм вот такой. Священные места, созданные природой. — Пояснил он. — Говорят, здесь, вдоль берега был лес, где жили духи и куда живые шаманы приходили просить совета, а мёртвые получали последние почести, уходя к духам с дымом погребального костра.

— Вырубили? — отчего-то неизвестный мне лес было очень жалко.

— Наверное, — пожал плечами Булад. — Вместо него на страже Бурхана стоят тринадцать сэргэ. Настоящий храм. Туристы повязывают ленточки, загадывают желания. А ведь их тринадцать не просто так. У каждого своё значение.

— Расскажи, — повернулась я к нему всем телом.

— Расскажу. Но не всё. Всё могут знать лишь те, кто является частью этих мест, — предупредил меня Булад. — Старая бурятская религия сложна и многослойна. Надо учить и знать, посвятить обучению всю жизнь, а иначе... Ну, нет в мире человека, который смог бы перечислить всех наших богов, и нет такого бурятского рода, чьи боги были бы едины для всех остальных. Наш главный бог, это Хухэ Мунхэ Тенгри, дословно Вечное Синее Небо, всемогущий бог-демиург, перед которым равны все вплоть до тенгриев, небесных богов природных явлений, занимающих следующую ступень вниз. Всего их девяносто девять, сорок четыре восточных и пятьдесят пять западных. Первые считаются злыми, вторые вроде добрые, но доброта богов весьма условна и своеобразна, и возглавляет последних Хурмаста, в котором сложно не признать пленённого в Хорезме и увезённого в монгольскую степь Ахура-Мазду. Равными тенгриям по силе, но живущими уже не в небесах были эжины, это Мать-Земля Улькэн или Умай и владыка подземного царства Эрлен. У наших богов есть дети. Детьми тенгриев или эжинов были хаты, это владыки мест и покровители людских качеств. Важнейшими из них считались тринадцать Арын-ноед, то есть Северных владык, которые и жили на Ольхоне. Это боги не всего мира, а отдельно взятой нашей части бурятской земли, хранители её народа, которым присягало на верность каждое племя, пришедшее в эти края. Возглавляют "эжинову дюжину" восточный Буха-нойон, Князь Бык, и западный Шаргай-нойон, священные горы которых ограничивают по востоку и западу Тункинскую долину. Кроме них, на Ольхоне живут восточные хара-нойоны, или чёрные владыки, Далайназин хозяин морей, Бахар хозяин Байкала, быкоголовый Ажирай хозяин Лены и страж смерти, охраняющий границу миров Солбон, и западные саган-нойоны, это уже белые владыки рек — Ама с Ангары, Эмнэк с Иркута, Заргачи с Качуга, Бухэ с Селенги и Бата с Баргузина, и так же белые беркут-первошаман Шубуун и его отец Хан-Хото, хозяин самого Ольхона.

— Как ты всё это помнишь? — попыталась я повторить хотя бы несколько названий.

Булад хоть и смеялся, но повторял, как должно звучать правильно. Мол, ему легко, это же понятные и естественные для него вещи.

— Вот знаешь, когда повязывают на сэргэ хадак с просьбой к богам, то цвет ленты надо выбирать сердцем, как и сэргэ на который ты её повяжешь. — Шли мы ближе к грозному ряду столбов. — Вот ты какой цвет бы выбрала?

— Синий, — без раздумий назвала я. — А столб тринадцатый. Просто люблю это число, оно для меня счастливое.

— Да ладно, — заржал Булад. — Тринадцатого ты в клубе с подругами зажигала, когда я туда с коллегами по работе заглянул.

— Ага, счастья привалило со всего размаху. Кило сто живого веса небось? — прищурилась я.

— А вот теперь смотри, синий само собой цвет неба. Чистота помыслов, правосудие. Не по людским законам, а по справедливости. А тринадцатый сэргэ принадлежит покровителю хитрости. — Сложил руки на груди и приподнял брови Булад.

— Я юрист, — пожала я плечами и развела руками. — Так что всё сходится. А Шаманка красивая. Тянет.

— Прям тянет? Хочется красивую фотографию? — понимающе улыбался Булад.

— Да нет, и отсюда отличный кадр выйдет. Но почему-то кажется, что если постоишь рядом или посидишь, то что-то изменится. Как будто что-то сломанное вдруг починится. — Попыталась описать я непонятное ощущение.

— Раз зовёт, пошли. Но учти, максимум мы спустимся к подножью. К камню чуть в стороне от самой Шаманки. — Предупредил Булад. — Давай-ка сюда лапку, Куница ты любопытная! У этого места ведь не просто такая слава. Там и древние петроглифы, изображающие шаманский бубен и даже шаманок за камланием. Ламы пытались превратить шаманскую пещеру в храм, лампадки там вешали, ещё до революции. Мой дед говорил маме, что там раньше даже надпись была на тибетском. Но стёрлась, исчезла. Не приняли наши духи чужой воли. Там же экспедиции были. И нашли подношения, которым больше пяти тысяч лет. Ты себе можешь это представить? За две тысячи лет до появления Тутанхамона и Рамсеса Великого здесь уже жили шаманы и приносились дары.