Дина Рубина – Серебряный рудник (страница 9)

Но уже тогда её захватил этот восторг – создание живых картин. Она рисовала на теле, и тело двигалось вместе с рисунком, несло его, претворяя в единый смысл и характер; тело было живым, и картина становилась живой: плыла, зависала в покое, изменялась при каждом движении… Картина становилась частью её носителя, сливалась с ним и, как позже обнаружила Лида, с ним и умирала. Я – художник трагический, порой говорила она, мои произведения смертны. И тогда вспоминала фрески своего отца Диогена: «520 год до н. э.»

Потом бабушке, как ценному медицинскому кадру, дали квартиру – в новой пятиэтажке на углу Хамзы и 40 лет Октября.

Целый год в любую погоду Лида с отцом вечерами ходили смотреть на стройку этого добротного буро-кирпичного дома. Ходили, разумеется, не просто так, порожняком-ротозейством. Это всегда был «выход на пленэр»: Лида прихватывала с собой альбом и коробку карандашей для набросков ночного «пизажа».

Ночь стремительно низвергалась с неба: вот только что было светло, и вот уже «тьма египетская», говорил папа, ибо стройку освещал единственный и далёкий, как звезда, циклопический глаз фонаря на строительном кране.

– Сначала обозри натуру, – говорил папа и обнимал Лиду за плечо для устойчивости: задирая голову к чёрному небу, легко было опрокинуться на щебёнку и кирпичи. – Подчеркни силуэт крана на фоне неба, дай контраст звёзд с фонарём, – говорил он, и, перекрывая громко зудящую, жужжащую, пиликающую музыку насекомого оркестра ночи, размеренно чеканил:

Зорко Плеяд наблюдал он и поздний заход Волопаса, Также Медведицу – ту, что ещё называют Повозкой. Ходит по небу она, и украдкой следит Ориона, И лишь одна непричастна к купанью в волнах Океана.

Именно в эти ежевечерние выходы на «пизаж-пленэр» папа научил Лиду различать среди огней, танцующих на безбрежной небесной поляне, Большую и Малую Медведиц, Полярную звезду, Орион, Кассиопею… Было нечто ужасное в великой сверкающей тайне, нечто безмолвное, отрешённое, абсолютно равнодушное к крохотной жизни девочки: смешным голенастым ногам, тонким рукам, сжимавшим ученический альбом. Беспощадное величие Вселенной приказывало молчать и трепетать, и не строить далеко идущие планы на этой ненадёжной земле.

А на листах её карандашного альбома небо – тёмно-синее, звёзды – белые, фонарь на кране – жёлтый и тусклый…

Нет. Совсем не то!

Фортепиано, золотистую польскую «Легницу», бабка Эльвира купила Лиде на седьмой день рождения, буквально за неделю до переезда в новую квартиру. Страшные деньги уплатила, немыслимые деньжищи, десять зарплат – одну тысячу сто рублей!

– Ско-о-о-ока?! – с ужасом переспрашивали соседки.

– Единственная внучка, – сухо отвечала бабушка, а те цокали языками и головами качали.

Привезли его раньше, чем ожидалось, сгрузили прямо там, в махаллинском бабушкином дворе, где оно и стояло несколько дней. (Почему без упаковки? Может, сняли её, чтобы удобнее было инструмент протиснуть через долон во двор? Сейчас уже не упомнить.)

Но память предъявляет картинку рая: пианино во дворе, рыжее, золотистое, всё в узорных мятущихся бликах. И птицы поют, и солнце жарит в синющем полированном, как «Легница», небе… «Трьям, трьям, трьям-пам-пам… Тара-ри-ра-ри-ра-а-а!»

– Чем людя́м своей зажиточностью глаза колоть, – говорит тётя Роза, поджав губы, – укрыли бы драгоценную свою брынчалку простынёй, шоб горлинки не обосрали…

…Потому и в новый дом переехали раньше всех остальных жильцов: бежали, как с поля боя, инструмент спасали. «Легница»-красавица переехала в новую квартиру бабушки Эльвиры, где и Лида была прописана, а значит, в будущем приписана к школам – общеобразовательной и музыкальной.

Дорогая бабушкина мечта: Лидия подходит к инструменту, откидывает крышку, садится на круглый пианистический стул (тоже недешёвое удовольствие!), кладёт руки на клавиатуру, и… понеслись кружевные пассажи Четырнадцатого этюда Шопена. «Это рыбки ныряют! – возбуждённо говорила маленькая Лида, когда пьесу исполняли по радио. – Рыбки, рыбки, много серебряных рыбок!»

Жаль, что ни черта из того не вышло, жаль бабушкину мечту, увязшую в «Сонатине» Клементи. Но музыкальная школа с грехом пополам была окончена. Сохранилось групповое фото: семнадцатый выпуск бухарской музыкалки им. Домла Халима Ибадова. («Интересно, – говорил Агаша, разглядывая эту фотографию много лет спустя, – «имени Домла». Как же звали этого человека в именительном падеже: Домёл?» И уверял, что Лида на ней – абсолютно такая же, как и ныне: завершённая личность, вещь в себе, таинственный пришелец. Она удивлялась: что это он сочиняет, какой пришелец, откуда? «Ну уж не знаю, – говорил он. – Может, из средневекового подземелья, замурованного лет четыреста назад, из какого-то зиндана, из-под стражи какого-нибудь Домёла… Надо бы Жорку расспросить…»)

Вот это был ДВОР: громадный, с большим, как озеро, круглым хаузом – метров семь в диаметре! – плюс водяная колонка, из которой в ведро била ледяная толстенная струя, плюс арык – не всегда перепрыгнешь. В хорошие дни вода доходила девочке до пояса. В процессе возведения зданий строители не вырубили деревья, а оставили расти: и белую акацию, и белый и чёрный тутовник, и длинную – от забора до забора – двухметровую стену розовых мальв. Так что голым новостроем двор никогда не выглядел. Вот цветы в своих палисадниках каждый сам рассадил уже по своему вкусу. В основном флоксы и обычную «ночную красавицу», которую бабушка называла принцессовым именем «мирабилис».

Счастливые первоэтажники захапали землю под окнами, развели огороды, виноградники, сады. Две корейские семьи, крепкие хозяева, захапали сотку, не меньше! Их огород вообще был отгорожен от двора и недоступен из-за кустов шиповника и жёлтой акации, стручки которой шли у детворы на свистульки. О, какие переливистые звуки они издавали!

Очень быстро по двору навбивали деревянных скамеек, куда бабульки выходили сплетничать, оставляя после себя на земле слой шелухи от семечек. На бурьянном пустыре позади дома мальчишки строили шалаши, там же дрались «гузар на гузар», играли в альчошки и в лянгу.

Но всё это было потом, чуть позже, когда уже дом оброс и огруз, как баржа, заселённый всеми жильцами.

А бабушка с Лидой переехали сильно заранее – в доме ещё ни воды, ни канализации не было. Воду носили из колонки в эмалированном ведре; другое ведро, цинковое, приспособили под малую нужду. Во дворе был сколочен большой – на четыре кабинки – дощатый нужник, от которого хлоркой и вонью несло по всему двору. Не говоря уж о миазмах помойки, оплывающей в углу двора горой неразобранного мусора. Но это всё было пустяками в сравнении с наездами говновозки, с её толстенной гофрированной змеёй шланга, которая вихлялась и подпрыгивала, как живая, под музыку движка – вот это был фокстрот!

Разные запахи сопровождали детство…

Отдельной волной – сложный шлейф бабушкиного запаха: сладковатый томный аромат «Красной Москвы», смешанный с прохладными запахами поликлиники. Там, в кабинетах, процедурных, даже в вестибюле пахло «стерильностью», а запах этот не носом чуешь, а головой.

А вот от туберкулёзной больницы, мимо которой Лида каждый день бегала в школу, пахло болезнью и жалостью. И от соседней стройки, ограждённой высоким забором с колючей проволокой по верху, с будками по углам, и в каждой торчит часовой с автоматом (строили-то зэки), несло таким подавленным страхом, что девочка обегала её чуть не за квартал.

Ещё: стойкая жаркая вонь на многих улочках бухарских махаллей, проложенных по древнему принципу «азиатского лотка», с уклоном к центру: когда из ворот, из калитки хозяйки выплёскивают наружу помои, и мутные ручейки с очистками стекают по центру улочки или переулка прямо тебе под ноги, только успевай перепрыгивать. Хорошая прыгучесть здесь – вообще важное качество, особенно летом, когда один из главных запахов – сухая бензиновая жарь над раскалённым асфальтом. Бежишь из школы через Элькину махаллю, прямо через второй купол к музыкалке (после роддома – налево и вверх, по правой стороне), – там хоть тощие пятна тени от чахлых деревьев, ажурные, как вязаные салфетки. Но скудная тень кончилась, и ты по солнцу бежишь в настоящую тень, подпрыгивая, как заяц. Раскалённый асфальт жжёт сквозь тонкие подошвы сандалий, а если ещё подошвы отшарканы-протёрты за лето?! – там метров сто, не больше, а кажется – вечность. Добежала, ух!!! Добежала и отдыхаешь… Под первым куполом темно и прохладно, даже холодно – когда влетаешь с плавкого асфальта.

Тут ниши – узенькие, застеклённые, сбоку дверца, окошко-форточка. В этих торгово-ремонтных точках – ВСЁ: ткани, игрушки, музыкальные инструменты, разные-всякие сладости… Кукурузные шарики-бугирсаки, и сладкие, и солёные; бисквитные пирожные с вырвиглаз розовым и салатовым кремом; коржики куш-тили по восемь копеек – вк-у-у-у-усные! А халва и нават, кристаллы виноградного сахара с золотистыми слюдяными щёчками! А зангза – нежные ватрушки, тающие во рту; а хрусткий, кручёный штопором «хворост»! А орешки в сахаре? А пашмак, наконец: воздушная вата из карамели!

Ещё в этих узеньких нишах сидят точильщики и часовщики. (Сразу всплывает папино: «Здесь, доча, всю войну просидел мой лучший друг Ицик, мой самый надёжный друг!» «Ну, и где он сейчас, твой друг? Не знаешь? Разве самые надёжные друзья пропадают так надолго?»)