Дина Рубина – Серебряный рудник (страница 10)

Наручные часы – дело важное, авторитетное, показатель взрослости. Папа купил ей наручные часы очень рано, в пятом классе. Но и тогда, уже с часами на руке, пробегая мимо застеклённой лавочки, Лида на минуту притормаживала, влезала на высокую ступень и глазела в витрину: там, на рабочем столе перед мастером, на куске чёрной ткани (хотелось сказать «бархате», но то наверняка был сатин или вообще бумага), валялись часы-часики, ремешки, детальки, разные винтики-шпунтики… А на полках виднелись разнокалиберные будильники, настольные-настенные часы. Что-то висело, что-то стояло… Часовщик в синем халате сидел-работал с картонным стаканом на глазу – как носорог. На мелюзгу – никакого внимания. Лида стоит на ступеньке, разглядывает, сравнивает со своими круглыми, маленькими, на «золотом» ремешке: её-то часики лучше всех!

И всюду здесь витают добрые, сытные, терпкие запахи базара: пряно-пахучие и травные из овощных рядов, свеже-опилковые – из столярных мастерских, горяче-металлические – из кузниц; шерстяные-хлопковые-сатиновые запахи от гигантских стволов-рулонов тканей, выстроенных в ряд за спинами продавцов или с тяжёлым усилием раскатанных на прилавках. Затхлые запахи выделанной кожи, острый запах мастики для чистки меди и бронзы, чисто-горчащий запах серебра… Да не перечислить, не перепробовать и всего не переглазастить! Господи, это бесконечные вселенные, и Лида обитает там большую часть своей жизни.

И главного, главного запаха не забыть: запаха новых тетрадок и новых учебников. А это – на «Зелёнке». Зелёный базар в конце лета, в самом-самом конце лета, становится для учеников главным объектом жизни: там большой книжный магазин, где в заветном отделе канцелярских товаров перед началом учебного года продаётся всё школьное хозяйство. И как бы раненько ты ни явилась, там всегда давка; толпа разновозрастных детей, с зажатыми в кулаках рублёвками, штурмует прилавок. Ор стоит такой, что пожилая тётенька за прилавком то зажимает уши ладонями, то платком отирает со лба пот, заливающий глаза. Даже если ты пробилась, протиснулась, ввинтилась штопором к прилавку, дылды поверх твоей головы впихнут-таки свой кулак в руку нервной продавщицы; а ещё и проорать надо, что именно тебе требуется… Но потом, по пути домой, когда стопка учебников, тетрадок, ластиков и новеньких карандашей уже оттягивает матерчатую бабушкину кошёлку в руке, ты через каждые пять минут останавливаешься, достаёшь тетрадку с глянцево-серой обложкой или новенький учебник истории и шумно, с предвкушением втягиваешь ноздрями запах – ещё чужеватый, ещё неизведанный запах всего будущего школьного года…

Густые запахи дворов бухарской махалли летними вечерами…

Пахнет прибитой пылью и «ночной красавицей» с запасным принцессным именем «мирабилис»; изысканно, ванилью и гвоздикой, пахнут флоксы; розы и розочки (это разные цветы!) щедро отдают свои запахи: мускус и карамель. А запах белой акации с вкуснючей мякотью её коричневых лакированных стручков! Они с глухим стуком падают с высоченных деревьев на длинной аллее, если идёшь из музыкалки мимо стадиона. Нет, этот жёстко хрустящий «струк» не назовёшь «стручком», – это ятаган двадцати пяти сантиметров длиной, будто облитый шоколадной глазурью.

Ну и постоянно витающие в воздухе запахи разнообразной еды: у кого плов сегодня, у кого жаркое, у кого лагман или манты, – готовили-то на балхана́х, а позже, в новом бабушкином доме, окна и лоджии квартир тоже всё лето у всех стояли нараспашку, изливая – ва-а-ай! – домовитую кухонную волну.

Часто соседи выносили во двор касу-другую горячего плова, и ребятня налетала, как воробьи, прямо горстями зачерпывая горячие жирные золотые слитки риса. На улицах, в переулках и на базарах, в огромных казанах в кипящем хлопковом масле жарили пирожки с повидлом и ливером. Запах стоял ужасный, но вкус этих плоских «пирашков» с хрустящими пузырями тонкого теста был обалденный!

А запах хлеба…

Чёрного в Бухаре не бывало, только белый, буханка – двадцать пять копеек: громадная, лёгкая-пушистая, с поджаристой хрусткой коркой. В очередь за хлебом посылали детей – а его могло не хватить, бывали странные перебои. Хлеб привозили к шести утра, значит, прибежать надо в пять. А там – уже народище прёт, и все берут по четыре, по шесть буханок, а то и в хурджуны наваливают целую гору. Тогда из очереди бабы начинали орать: «Это ж им на свиней! А нам на детей не хватает!» Бывали и драки, бывали… Папа говорил: «Драки за хлеб… Нет ничего древнее, это самая старинная, самая уважительная причина войн: «Доверху хлеба в корзины прислужницы им положили…»

Зато идёшь домой с добычей и отколупываешь от корки кусок за куском – аж за ушами хрустит! Пока дошла до дому – глядь, всю корку объела. Папа никогда не заругает, даже не заметит, а бывает, что по пути к хлебнице и себе кусман оторвёт. А бабушка обязательно скажет: «Что, нельзя до дому дотерпеть, красиво ровненько отрезать, сделать нормальный бутерброд?»

Ну при чём тут бутерброд, когда так в тыщу раз вкуснее?!

Если подумать, странная эта охота за «настоящим» хлебом в краю лепёшек, уж истинно древнего хлеба, круглого, сытного, румяного солнца из жаркого зева тандыра. Что может быть вкуснее, особенно когда на ломоть толстым слоем намажешь каймак или чакку?! А вот поди ж ты: сражались за эти ватные горбатые буханки. Видимо, старшинство государства над человеком на Востоке прописано глубже, выжжено солнцем на плечах, пропето хлыстом над головами.

…В седьмом классе их водили на экскурсию на хлебозавод. Грандиозное переживание! Они увидели и унюхали весь технологический процесс создания хлеба: замешивание теста, брожение, перемешивание массы в чанах (пахло солодом, квасным суслом, ванилью, корицей, дрожжами – густой, пряный, тяжёлый и сытный запах жизни). Эти чаны, турбинные лопасти, разделочные столы, конвейер, духовые шкафы… И всё гигантское, фантастическое, как из космоса.

Наконец привели в зал, где из потолка торчала огромная воронка, из которой сыпались буханки на конусообразный диск, откуда тётеньки в белых халатах их расхватывали и укладывали на деревянные подносы. Когда впоследствии Лида слышала или читала о манне небесной, той, которой Всевышний кормил евреев в пустыне, она всегда представляла себе гигантскую, ввинченную в небо воронку, откуда струится-полощется этот малоаппетитный, похожий на куриный корм. Древних евреев, оборванцев, так странно долго блуждавших по пустыне, представляла себе горсткой инвалидов Великой Отечественной войны, которым иногда просто бросали на землю пару монет.

…Всем участникам экскурсии напоследок разрешили взять и хлеба, и булочек, и ванильных сушек!

И ещё один запах «папиного времени»: четырёхлетняя, пятилетняя, семилетняя и далее Лида сидит, скрестив ноги, на верхней полке поезда, большой алюминиевой ложкой выскребая из полушария громадного арбуза уже и не розовую даже, а белую корку, пахнущую рекой, огурцом, дальней-дальней дорогой… Ну и детством, конечно.

Рыжая «Легница» (звук благородный, бархатный и мягкий) в бабушкиной новой квартире стояла у стены. Над нею – «Девятый вал» Айвазовского, на крышке – декоративная китайская посуда, тарелка на подставке. На противоположной стене ещё одна картина – «Дети, бегущие от грозы» художника Маковского. Папа говорил, что Лида похожа на девочку-растрёпку, несущую братика на спине.

Однажды (занятия музыкой уже начались, значит, Лиде было семь лет) она подняла крышку инструмента и внутри увидела картонку: на ней золотая виньетка и надпись, выполненная явно вручную чёрной и красной тушью. Шрифт изысканный, но нерусский. Язык чужой.

– Что это? – спросила она бабушку. – Это здесь по какому написано?

– По-немецки.

– Но ведь ты говорила, что пианино польское?

Та лишь рукой махнула: жевала что-то на ходу. Она всегда на обед прибегала домой, новая квартира была в двух шагах от поликлиники. Когда прожевала, сказала:

– Ты что, отца своего не знаешь? Он считает, что лучше немцев никто инструменты не делает. И сидел же, гляди, рисовал готическим шрифтом, а? Сколько времени потратил! Сертификат – называется! Безумный человек!

Нет, Лида не считала отца «безумным человеком», и всё, что приходило ему в голову сделать ради расцвечивания жизни дочери в яркие цвета, считала прекрасным и исключительным.

Лиде было лет пять, когда папа сделал для неё настоящий кукольный театр: компанию пальчиковых кукол и синюю ширму с золотыми бумажными звёздами. (Нет, ширма не синяя, конечно, а ультрамарин. Папа рано научил её правильно называть все цвета и краски: охры, белила, сиены всякие, берлинская лазурь и кобальт, паоло веронезе, сурик и прочее такое.)

Театр папа устанавливал на двух табуретах на горке, что ведёт к Старому базару. Часами перед подружками, рассевшимися в пыли, Лида верещала, или бубнила, или визжала, или елейным голоском лебезила из-за ширмы в зависимости от характера персонажа.

С женскими голосами справлялась сама, их много у неё имелось. С мужскими недотягивала. Кричала с горки: «Па-а-ап! Нужен ба-а-ас!» И папа выбегал из калитки и бежал в гору. Прибегал он всегда с каким-то своим Одиссеем, всегда с неожиданным поворотом сюжета, и Лиде даже нравилось подхватывать новую тему и катить её дальше в неизведанном направлении.