Дина Рубина – Серебряный рудник (страница 11)

– «Собственным сами себя святотатством они погубили, – запыхавшись, докладывал папа. – Съели, безумцы, коров Гелиоса Гиперионида!»

И неважно, что действие застопорилось в замке, где прекрасный принц наконец обнаружил Спящую красавицу, разбудил её поцелуем, и теперь все готовились к свадьбе. Лида мгновенно подхватывала новость, врезаясь в действие гекзаметром:

– Съели коров?! Негодяи! Мерзавцы! Обжоры! Что же останется нашим гостям на закуску?!

А ещё в раннем её детстве папа смастерил ей маленький этюдник с квадратной палитрой, с отделением для тюбиков, кисточек, с крошечной чашкой для разбавителя. Этюдник висел на ремешке через весь живот, хлопал по боку и очень вдохновлял: она чувствовала себя настоящим художником. С папой они выезжали на «пленэр, на арыки» и, стоя рядом на берегу, писали «пизаж»: закаты-восходы, деревья-кусты… Или большую черепаху, которая медленно вползла к ним на пригорок и от затраченных усилий там же и заснула, укрывшись в цитадели своего мощного панциря, благородного, сказал папа, золотисто-охристого оттенка. Черепаха позировала им до вечера, нисколько не напрягаясь, просто спала и спала. В конце концов папа предложил собирать манатки и ехать назад, чтобы не убедиться ненароком, что «старуха склеила ласты».

В папе Диогене странным образом переплелись скромное образование («вообще-то, высшее», обидчиво вставлял он), полученное в ТТХИ, Ташкентском театрально-художественном институте, его уютный, но пожилой первый брак, питаемый и охраняемый, опять же, высокообразованной женой, ну и гены его отца, Паши-Аполлона, всю жизнь сочинявшего на ходу нечто среднее между лимериками и частушками о вечной Даме своего сердца, о жене Мануш Аршаковне, пережить которую он так и не сумел.

Сам Диоген не сочинял ничего. Он просто выплёскивал то, что удалось втемяшить в него за годы супружества кандидату искусствоведческих наук Ванде Казимировне Вайншток: в основном цитировал классику, представленную строками из «Одиссеи». Однако этих цитат у него было много, он рассыпал их где ни попадя, часто вгоняя дочь в сомнение или оторопь.

– «Сладко вдруг захотелось рыдать и стонать Одиссею… – внезапно декламировал или задумчиво проборматывал он, в зависимости от момента, часто – за завтраком, просматривая газеты. – Сердцем всех узнавал он служанок, одну за другою…»

– Почему он узнавал служанок? – уточняла дочь, поднимая голову от тарелки с кашей. – Его с ними что-то связывало?

– Боюсь, что да, – отмахивался отец. – Служанки в греческом имении, доча, это женщины широкого спектра задач.

Навязчивое цитирование отцом Гомера (постоянный и надоедливый фон их домашнего обихода) она считала полным идиотством. Лет с десяти раздражалась и фыркала. Однако именно эти навязшие в зубах отцовы пылкие цитаты помогли завоевать доверие первого квартировладельца, сдавшего Лиде жильё своей умершей тётки под тату-студию, то есть, по тем временам, считай – под вертеп блудницы.

Хозяин квартиры, профессор античной литературы, после парочки цитат из «Одиссеи» был потрясён «духовностью этой потрясающей девушки» и куплен с потрохами её бесстрастной улыбкой, с какой, при виде античного краснофигурного скифоса, чаши для вина (на которой могучий Одиссей громил двух голозадых, в разодранных туниках, обезумевших от страха женихов), она отчеканила:

«…Нет, тебе не уйти от несущей страдания смерти!» Так сказал он и поднял с земли мускулистой рукою Меч, упавший из рук убитого им Агелая. Этим мечом посредине он шеи Леода ударил. Крика не кончив, по пыли его голова покатилась.

И выслушав комплимент, не стала уточнять, что отец цитировал этот стих, когда, по просьбе тётки Анжелы, на балхане рубил голову петуху, ибо дядя Арон, кандидат наук марксизма-ленинизма, отвергал кровавые ритуалы над животными, опасаясь, что куриная кровь забрызгает ему очки; куриное жаркое, впрочем, любил и с аппетитом наворачивал, приходилось даже напоминать ему, что за столом он не один.

Готовить отец не очень любил, но уж яичницу там или, худо-бедно, варёную картошку во имя «здорового пропитания дочери» готовил – с разной степени успехом. Иногда говорил: «Не соорудить ли нам сегодня что-то нарядное, например, гречневую кашу?» И тогда неделю они давились комками серой глины, гречку напоминавшей только при могучем воображении.

Зато он художественно сервировал стол: и тарелочка сияла, и вилка-ножичек, и чистое полотенчико приготовлено – пальцы и губы отирать. Протянет этак обе руки к столу пригласительным жестом, и за своё: «После богиню подвёл он к прекрасноузорному креслу, Тканью застлав, усадил, а под ноги придвинул скамейку».

Зато вот что он готовил виртуозно – квас! Когда бывал по делам в Ташкенте, всегда затаривался бородинским хлебом – до Бухары чёрный хлеб не добирался. Вначале квас «стоял» на чёрных корках, бродил в зелёном эмалированном ведре до готовности: поднимешь крышку – в лицо ка-а-к шибанёт пьяной и пряной волной! Затем папа пробовал бурду, добавляя в неё сахар или ещё какой недостающий пустяк, после чего разливал добродивший квас по бутылкам и ставил в холодильник. У них стоял кем-то подаренный, пузатый и плечистый «Днепр», слегка облупленный на брюхе. Почти вся мебель в «полудоме» была кем-то подарена или где-то подобрана. Папа презирал заботы об «обстановочке»: все эти румынские и гэдээровские «стенки», громоздкие «витрины» и «горки», в которых золотом проблёскивали сине-белые узбекские чайники и чашки «на экспорт». Словом, вся эта пошлая чепуха. Говорил, что они с другом Ициком, его сестрёнкой Златкой, с дурой Анжелкой и остальной «пацанской компанией» большую часть военного детства голодали, а спали так вообще во дворе, на айване, под общим одеялом, и ничего, выросли здоровыми и приличными людьми, сведущими в искусстве и красоте.

«Мы с моим другом Ициком…».

Что за таинственный друг? Куда он и почему, в конце концов, подевался?..

Отца она обожала. Да и как могло иначе быть, когда он для неё был и отцом, и матерью, и учителем, и нянькой. Часто и захватчиком: иногда, в «бабушкину декаду», соскучившись, посреди дня прибегал за Лидой в садик или в школьную продлёнку и уводил, веля воспитательнице или няньке «передать нашей бабушке, Эльвире Каримовне уважаемой, что Лида отныне живёт с отцом, Диогеном. Есть у неё такой вот отец, древний грек».

Эти половецкие набеги сопровождались, как правило, двухдневными разъездами по кишлакам и заказчикам на их с папой небесном мотоцикле или гуляньями в разных концах города, а порой просто неделей тихой жизни; и тогда предоставленная самой себе девочка сидела дома, хозяйничала, как она себе это представляла, и рисовала в альбоме замысловатые узоры – чаще всего переплетения рыб… Но никогда не засыпала, пока папин ключ не звякал за дверью, долго примериваясь спьяну к замочной скважине, вновь и вновь набрасываясь на неё с гремучим лязганьем, наконец, весело скрежеща тремя поворотами… Дверь распахивалась, грохая о стенку, и по дому летело мощно-весёлое: «До-о-о-ча-а-а!».

Часто Диоген прихватывал с собой дочь в служебные командировки или «просто кутить» – это если богатый заказчик отвалит деньжищ за очередную фреску. Она уже знала: если папа пришёл домой весёлый и подшофе, их ждёт поездка в Ташкент – «в столицу нашей родины». Ни о какой там «ихней Москве» и речи не шло. «Мы с тобой азиатские люди, а, Лидуся? Столица нашей родины – Ташкент!» А это означало – поезд, верхняя полка, весёлые трепачи-попутчики. На станциях – варёные раки, початки варёной кукурузы, упруго лопающиеся под губами, солёный курт, жареные семечки в газетном кульке… А также арбузы и дыни, виноград, чёрный и зеленоватый, сорта «дамские пальчики» (Лида представляла себе эту даму: полную, пожилую, с пухлыми короткими пальцами. Какую-нибудь Ванду Казимировну Вайншток).

И целую неделю они с папой всласть мотались по Ташкенту: на знаменитый Алайский или на Воскресенский базары, в гости к Мишане Костиевскому, папиному сокурснику и другу, а раза три непременно – в Музей изобразительного искусства. Останавливались – «уж как Фортуна улыбнётся»: всё зависело от толщины денежной пачки во внутреннем кармане папиного клетчатого пиджака. Если та была достаточно толстой, заселялись в гостиницу «Ташкент». А та-а-ам!.. Там настоящий рай! Во-первых, ресторан – весь в золоте и в хрустале. На полу – малиновые дорожки с синей каймой, на столах – белоснежные твёрдые скатерти с такими твёрдыми салфетками, что, если поставишь их, они стоят раскрытой книжкой. А в центре каждого стола – полная фруктов китайская ваза зелёно-голубой эмали.

Там много чего было, в этой обители республиканского столичного шика.

Как входишь, на первом этаже, направо от центрального входа, – маленькое кафе с пирожными, каких вы в жизни не пробовали! Это вам не ларьки Старого бухарского базара, это настоящий праздник объедения: «Песочные» – с фруктовой начинкой и кремом, «Корзинки» – с грибочками «шоколадные шляпки», а ещё «Песочное глазированное» и шоколадный торт «Мадам Безе». А пирожные «Буше»? А эклер «шоколадная спинка»? А самое распрекрасное – слоёная трубочка со сливочным кремом, выползающим «из попки» – держи-подхватывай-слизывай скорей!

И ещё пятьдесят сортов счастья, и никакого Гомера тут не хватит.