Дина Рубина – Серебряный рудник (страница 13)

Отец не стал бы, конечно, рассказывать малолетней дочери непристойные эпизоды из своей студенческой жизни. Но однажды, распив по случаю праздника бутылку с Мишаней Костиевским, припомнил случай их общей молодости.

Студенты живописного факультета писали натюрморт с натуры; в соседней аудитории студенты-театралы репетировали сцену. Вообще-то театральный и художественный факультеты занимали разные крылья здания, но администрация затеяла ремонт, тот затянулся, вот оба потока и теснились по соседству.

– Лаура, выгляни в окошко! – взвывал за стенкой страдающий голос. Раз за разом, и снова, и вновь, с различными интонациями. Спасу не было от той Лауры! Это какие ж нервы надо иметь, – молча переглядывались художники, нависая над своими мольбертами. Художники, они народ мастеровой, немногословный, заняты, в основном, проблемами смешения красок на палитре. Выходя в перерыве покурить, наблюдали репетицию в открытую настежь дверь соседней аудитории. Там, на подиуме, была установлена декорация: торец виллы, увитой плющом, с почти настоящим окном, прикрытым почти настоящими ставнями.

– Больше чувства, будьте любезны! – требовал режиссёр, старший преподаватель актёрского мастерства Генрих Романович Афонькин. – Это не Шекспир, конечно, но это любовь! Извольте демонстрировать любовь, Рахматуллаев! Я прошу боль-ше чув-ства!

– Лаура, выгляни в окошко! – чуть не плакал Рахматуллаев.

– Сердюкова, а вы там заснули, что ли?! – гремел преподаватель. Ставни распахивались, юное личико Лауры возникало в окне.

…К вечеру театралы свернули репетицию и разошлись. В долгожданной тишине художники продолжали писать натюрморт: арбуз, гроздь винограда, копчёная сельдь. Всё на казённой бордовой драпировке, дыры в которой маскировались богатыми складками. Натюрморт, понимаете ли, это вам не пейзаж, не портрет. Тут натура может подкачать: ни арбуз, ни селёдка в ташкентской жаре ждать вас не станут. И потому трудяги вкалывали до последнего вечернего луча в окне, выбираясь только курнуть на минутку.

– Лаура!!! Выгляни ж в окошко!!! – раздался вдруг истошный вопль.

Студенты вскочили из-за мольбертов и ринулись в коридор. В соседней аудитории на сцене пребывала всё та же декорация: итальянская вилла, закрытое ставнями окно. Перед ней на коленях стоял Диоген Позидис и вопил, как ограбленный, страстно вызывая свою Лауру.

Тут ставни распахнулись настежь, в окошке возникла… возникло… возникли…

– Слышь, чувак, это ведь было сродни культурному шоку, а? – спрашивал Диоген Мишаню, подливая остатки вина в его стакан. – Тут можно диссертацию накатать о… влиянии ожидания на эффект конечного впечатления в искусстве. Неожиданно, рельефно, манифестно!

– Ещё бы: моя голая задница занимала всё окно.

– Не всё! – поправлял Диоген. – Там угадывались и лишние детали композиции.

– Как?! – мнимо ужасался Мишаня. – И лишние детали?

– Ну, – поддакивал Диоген, – в том и драматургия, чувак, в том и манифест: в первое мгновение рельефы можно было спутать: что есть нос, что есть щёки. Девчонки, помнишь, как визжали – Танька, Кларочка?

– А помнишь, как Илья Давыдыч смеялся? Плакал от смеха, успокоиться не мог…

– …И попросил ректора перевести репетиции театралов на другой этаж.

– …Так ведь назавтра, услышав: «Лаура, выгляни в окошко!» – мы все как один повалились мордами в свои палитры!

К сожалению, Лида слишком поздно осознала, поздно обдумала личную драму своего отца с двумя его нелепыми безлюбыми браками. Он не был несчастен – он был просто не-счастлив, а судьба послала ему любимое женское существо совсем не вовремя, да и той оказалась его собственная дочь. Согласитесь, что и это – не вариант для порядочного человека. Но тут он, по крайней мере, мог свободно изливать в собственном творчестве всё своё восхищение Художника и Отца, всё любование моделью: недаром образ прекрасной гречанки на всех его фресках в залах богатых колхозов, в столовых текстильных и прочих предприятий, в вестибюлях пансионатов и пионерлагерей, в одном пошивочном цеху и во многих частных владениях состоятельных бухарцев, – всегда и всюду представал его юной дочерью: тоненькой и гибкой, в туниках разных цветов, с амфорой на обнажённом, в те годы ещё не татуированном плече.

«Я украшаю многие стены древней Бухары, – говорила впоследствии Лидия с нежной усмешкой, – если, конечно, владельцам домов не пришло в голову забелить потускневшее за века произведение искусства…»

…Она любила вспоминать, как отец кипятил в баке, затем сушил на балконе и гладил старым чугунным утюгом свои «белые одежды» – широкие льняные штаны и льняную же «мятежную» рубаху, широкую, со свободным воротом; как кропотливо выглаживал складки на платьях дочери – и школьных, и выходных. Как встряхивал после стирки, прежде чем повесить, её любимое несносимое «ромашковое» платьице – такое чудесное, с хорошим запасом. Каждый год бабушка немного отпускала подол, чтобы коленки не торчали, а лиф и так очень долго сидел как влитой, пока не начала упрямо пробиваться грудь, а коленки – смотри не хочу – выскакивали перед всеми желающими. «Это платьице, – вздыхала бабушка, – такое милое и так тебе идёт. Но становится неприличным». Хм, думала Лида, вот интересно: а как же велосипед муллы, как там красный аскер, которого мы углядели с высоты седла, а потом бросили так же, как и муллу?

В конце концов платье подарили внучке бабушкиной медсестры Тани, и много лет оно мелькало в городе там и сям, выскакивая перед Лидой в незнакомой толпе, на чужой девочке, пока не перекочевало в Лидины сны, в тот вечный сон о папе, о сверкающей серебром дороге – голубой змее, что выползала из заброшенного рудника и крутила кольца меж карстовых гор.

Глава вторая

В горах

То дивное, дивное лето в горах…

Далековато от дома: Паркентский район Ташкентской области, предгорья северо-западного Тянь-Шаня с его арчовыми лесами, пенными водопадами, прозрачно-шёлковыми озёрцами меж скалистых выступов изумрудно-серых вершин, запряжённых четвёркой белогривых бешеных рек – Угам, Чаткал, Пскем и Коксу.

Добираться, однако, утомительно и тошнотно. Но уж такой грандиозный случай подвернулся, такой жирный заработок! Ведомственный санаторий заказал отцу и его ребятам фреску во всю стену актового зала. А уж попутно отец договорился с директором соседнего пионерлагеря на тематическую роспись тамошней столовой. Условия царские: проживание всей рабочей группы в пионерлагере, питание там же, с ребятами. А лагерь, уточнял отец, не городской-воровской, а тоже ведомственный, и значит, жратва соответственная, не гос. бескормица.

Собственно, рабочая «монументальная бригада» составляла сплочённый костяк из отца с Лидой, энергичного толстячка средних лет, отца пятерых оглоедов Гриши Голубкина и Рустама Сафиуллина, студента-заочника – тощего, смугло-костлявого, по кличке Бухенвальд. А уж Рустам явочным порядком прихватил с собой семилетнего племянника Бахрамчика. Просто явился с ним в условленное место сбора – и делайте с нами, что хотите. Контрабандный племянник был похож на дядю: такой же тощенький и смуглый. Отец сначала рассердился на Рустама за своеволие, потом махнул рукой: да ладно, пусть ребёнок подкормится-порезвится, не жалко. Уж этакого кузнечика назвать «лишним ртом» просто язык не повернётся… Десятилетней Лиде, между прочим, «резвиться» никто не обещал. Она, как обычно, ехала «на подхват», «техническим ассистентом».

Поначалу дорога складывалась весело и дружно: на рассвете быстро погрузились со всеми баулами и художественным инвентарём (банками-красками-стремянками-кистями и подсобным тряпьём) на грузовичок с брезентовым тентом. Папа нанял его по блату в гараже покойного деда Паши. Уже позади остался силуэт долговязого Пои-Каляна с долговязым аистом в лохматом, как хризантема, гнезде, грузовик протарахтел по пустынным воскресным улицам и минут через двадцать катил по колдобистой междугородней трассе под жемчужно-серым небом – ещё прохладным, но уже теплевшим на востоке желтоватым боком, как подтекающий пломбир.

– «Рано рождённая вышла из тьмы розоперстая Эос! – кричал ветру папа, высунув нос и руку в открытое окно кабины. Они с Лидой сидели рядом с невозмутимым пожилым шофёром Колей – за компанию уселись, чтобы Коля не скучал. Остальная «монументальная бригада» раскачивалась и тряслась в кузове, верхом на баулах и двух сложенных деревянных стремянках. – Яркое солнце, покинув прекрасный залив, поднялося на многомедное небо!»

Дядя Коля озадаченно глянул на Диогена, вновь перевёл взгляд на дорогу и расхохотался.

Всё утро ехали по холодку; когда солнце отшкурило и отлакировало синий купол неба, и верхним пассажирам, несмотря на брезентовый тент и попутный ветерок, стало невмочь от тряски, сделали остановку у маленького придорожного базара. Здесь, обозрев тазы, стеклянные банки, кастрюли и плетёные корзины, накупили горячей самсы, только-из-тандыра, банку крепких солёных огурчиков, с десяток початков варёной кукурузы и, прихватив бутылок восемь лимонада в дощатом киоске, обосновались в тополиной рощице близ дороги. Это был перекус в стиле «Охотники на привале» (если кто не знает, вставил Диоген, русский художник-передвижник Василий Григорьич Перов и сам любил выпить-закусить).