Дина Рубина – Серебряный рудник (страница 15)

Лида, ещё сонная, ошеломлённая сверкающим небом, запахами трав, тишиной, раздробленной икающими воплями невидимого ишака, была подхвачена под мышки и стянута отцом с грузовика.

– Ну что, доча, – сказал он, потрепав её худенькое плечо. – Мы победили, мы достигли Итаки… Мы приехали в волшебный край, украсить его своим искусством. А заодно урвать кусочек золотого руна. Ты чуешь?

Она кивнула и хрипло сказала:

– Папа, у нас остались баранки?

В этой сверкающей ночи, в этом травном душистом воздухе страшно хотелось есть. И тут откуда-то возникла пышная, как луна, тётенька в платье из хан-атласа, глянцево блестевшем в свете жёлтого фонаря, и затараторила:

– А как же, дорогие вы мои, ужин ждёт не дождётся в столовой, дважды подогревали… Мы вас с пяти часов высматриваем. И в спортзале все раскладушки расставлены-заправлены. И каждому по одеялу-подушке выдано, не беспокойтесь… Ой, да тут у нас детки, целых двое, красота! Идите за мной, роднули, всё расскажу-покажу…

Так началось это счастливое лето… Счастливое – потому что бесконечно-беспечное, рабочее и вольное разом. До папиной смерти оставалось целых три года. Он был весёлый, могучий, носатый и рыжий. «Громокипящий» – как написал бы Гомер, если б дожил до их распрекрасного лета в горах Чимгана, если б ехал с ними в грузовике, поглощал шурпу в райских кущах и, стоя на стремянке, всё лето выводил на стене и раскрашивал целую толпень народа, в основном пионерского; но юная гречанка в подозрительной иностранной рубахе, подпоясанной кушаком, с кувшином на плече, затесалась-таки в тимуровскую толпу с горнами, цветами и фруктами. О, Гомер наверняка сочинил бы великую поэму про то счастливое лето в горном кишлаке, на высоте трёх тысяч метров, вблизи Чаткальского хребта, в отрогах северо-западного Тянь-Шаня…

Диогена, то есть Геннадия Павловича с дочерью, как уважаемого начальника «монументальной бригады», поселили в соседнем пансионате, который не ремонтировали, поди, с двадцатых годов. Умилительные кибитки из сырцового кирпича были разбросаны по склону ущелья, а саманный домик, отданный на постой папе с дочкой – самый дальний, словно забытый в конце длинной тополиной аллеи, – был прижат к склону горы и прятался в зелени.

«Обстановочка» внутри этой симпатичной резиденции была как раз самая привычная для обоих: железные кровати с продавленными матрасами, крашенный голубой краской, но облупленный стол, два таких же стула, затоптанные половички, полотенца вафельные, истёртые до дыр поколениями постояльцев… Но единственная комната – большая, доски деревянного пола сухие и всегда, даже ночью, тёплые, а в умывальнике из заржавленного крана – сильная струя холодной вкуснейшей воды.

В первое утро – Лида ещё и глаз продрать не успела, так вкусно, так сладко тут спалось, а папа уже плескался и фыркал над умывальником, – дверь домика приоткрылась, в щели возникла мордатенькая молодая узбечка с белоснежными зубами. Бодро спросила: «Малляко пакпать будем? Катык-кислямляко хощь? Сыметанка-каймак любищь?» – «Хотим, хотим! Всё любим!» – крикнули одновременно папа с полотенцем на шее и Лида из-под одеяла.

Тут выяснилось, что главный здешний дефицит – банки, обычные стеклянные. «Я тибе всё приношу, банкам забираю, другой ден опять приношу, так кажний ден». – «Да нет у нас банок», – растерянно сказал папа. Но молочница оказалась бывалой и смышлёной: «Э-э-э, сапсем просто, акя! Магазин идёшь, сок-канпот пакпаишь, одын дэн кизим випьет – вот банкя остался. Сапсем он у тибя биледнинкяй, твой кизим-азизим, кушить харашо надо!»

Ах, что за молочные чудеса она им таскала, их белозубая весёлая Муниса-опа! Сметана перламутровая, цвета слоновой кости, как сливочное масло, – мажешь на кусок лепёшки толстым слоем, открываешь пошире рот, аж глаза закатываешь от наслаждения. В густом катыке ложка стояла, как ружьё у новобранца в строю. А пресное молоко доставлялось уже прокипячённым. Уж на что Лида – вечная худышка, прозрачные косточки, дунь – улетит, но через неделю-другую щёки её округлились, плечи покрылись загаром, налились тонким золотистым подкожным жирком.

С того лета сохранилась фотография, снятая Бухенвальдом: Лида стоит, вытянув руку вверх, но не достаёт до верхушки цветка – розового эремуруса, похожего на вздыбленный пушистый лисий хвост. Тут даже сурепка вымахивала в метр высотой, и маки – взрослому по колено, а погуляешь по маковому полю – голова кружится, тянет прилечь и навеки заснуть тут, в облаке сладкого сновидения.

Ущелье вытянуто в длину на много километров, и на него, как на шампур, нанизаны пансионаты, студенческие и пионерские лагеря, турбазы, санаторий для астматиков, дома отдыха. Чуть выше санатория ущелье расходится на два рукава. Левое ущелье считается менее полезным, там ветрено. А правое – и шире, и раздольнее: там и баня, и чайхана прямо над речкой, и пионерлагерь от авиазавода, большой и богатый, тот самый, где «монументальная бригада» расписывает стену столовой. Главное, давным-давно, в незапамятные времена там обосновался, врос в гору кишлак. Его глинобитные белёные дома лепятся выше по склону горы, утопая в яблоневых, вишнёвых, ореховых садах, в широколиственных кронах высоченных чинар. А воздух такой, что, по преданию, сюда до революции привозили перед свадьбой байских невест – чтобы румянец нагуливали.

Конец мая, и по утрам ещё свежо.

Вокруг вздымаются и кружатся бесконечным хороводом разноцветные горы: те, что высокие и скалистые, огранены серо-изумрудной сумрачной угловатостью; те, что круглятся пониже, будто выкрашены детской рукой, дешёвой школьной акварелью. Одна гора красная, другая – горчично-жёлтая. Это мак и сурепка цветут, да так буйно и густо – ногу поставить некуда. По маковым бутонам можно гадать, «петушок или курочка»: тресь в лоб бутоном! Красный попался – петушок, розовый – курочка.

От порога их домика до столовой пионерлагеря, где под будущей фреской среди стремянок и производственных мощностей ждёт их «монументальная бригада», – рукой подать, минут двадцать бодрого хода. Шагнул за порог – и перед тобой далеко вперёд раскатилась прямая роскошная аллея пирамидальных тополей, судя по невероятной высоте и толщине стволов (с девятиэтажный дом вымахали, аж голова кружится!), такая старая, что можно лишь гадать, кто и когда её посадил.

Буквально в сотне метров от ворот пансионата расселся маленький, в два ряда, местный базар. Дешевизна невероятная: каждое утро за полтинник они покупали стакан белого кишмиша, смешанного с грецкими орехами. Фрукты ещё не подоспели, но клубникой хозяйки уже торговали: шесть-семь крупных клубничин в кульке из газетного листа. Ну а мимо курта не пройдёшь, какой без курта узбекский базар, даже самый маленький?! Солёные шарики из перебродившего катыка, овечьего или козьего, скатаны в ладонях и высушены на солнце – твёрдые, как камешек. Если добавить в него райхон или другую какую приправу, традиционно белый курт становится зелёным или розовым. Его можно грызть просто так, как орехи или семечки…

Над утренним базаром – душистая свежесть только что сорванных, собранных в пучки, перевязанных ниткой трав. Они, ещё росные, лежат в тазах, вздыхая и вздрагивая нежными веточками: петрушка, кинза, укроп, райхон, тонкохвостый зелёный лук, такой молодой, такой новенький-нежный, что даже сладкий. Пока дойдёшь до ворот пионерлагеря, можно сжевать пучок, если, конечно, заедать его лепёшкой из мягкой горячей стопки в тазу, прикрытой истёртым лоскутом ватного чапана.

Минуем старинную, утопающую в зелени часовню; местные почему-то называют её минаретом, хотя она совсем невысокая. Меж её камнями пробивается мох, и в жару так приятно идти вдоль стены, проводя ладонью по влажным, всегда прохладным щербатым кирпичам. Можно прижаться к стене спиной или грудью и щекой, вбирая кожей прохладу и время, вслушиваясь в таинственную затхлую тишину внутри часовни.

Единственная длинная улица кишлака вьётся по горе, образуя крошечные заливы – утоптанные площадки перед заведениями общественной значимости. Есть начальная школа, почтовое отделение, баня, столовая-самообслуживание, открытая с мая по сентябрь. Но главная достопримечательность – это сельмаг. С виду – такой же саманный дом, как и остальные дома посёлка, с двумя окошками на улицу, с плоской крышей, на которой всегда что-то сушится: изюм, яблоки-груши или алычовая масса. К деревянному крыльцу, огороженному перилами, ведут деревянные же ступени. Над дверью – самодельная вывеска, на которую приходят поглазеть приезжие остряки, ещё и снимаясь на фоне этой абсолютно правдивой, хотя не абсолютно грамотной вывески. «Душевни встреч» – вот что выведено чьей-то отважной рукой белыми буквами на синем фоне.

Для понимающих людей (а Диоген-акя с дочерью именно понимающие) каждое посещение магазина и есть душевная встреча. Уж очень остроумен и напористо-предприимчив молодой продавец Санжарбек. Он и живописен на диво: красив, гибок, как гимнаст, между ухом и ободом тюбетейки заложена веточка фиолетового райхона, источающая терпкий аромат. А одет парень всегда, папа говорит, «как артист музкомедии, хоть сей момент на сцену»: чапан на нём синий, в изумрудно-алую полоску, подпоясан алым вышитым платком с серебряной бляхой; под чапаном – белоснежная рубаха, куйлак, а широкие шаровары, иштон, сужаются книзу и вправлены в сапоги из тонкой кожи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь