Дина Рубина – Серебряный рудник (страница 14)
Дядя Коля, их «шо́фер» со стажем, силы расходовал экономно. На любой, даже короткой «санитарной» стоянке, когда компания разбегалась по кустам, падал в придорожную траву и мгновенно крепко засыпал минут на десять. И так же мгновенно просыпался – бодрый, готовый немедленно вывести грузовичок на шоссе. Называл это подзаправкой. «Пожизненный опыт на дорогах», – сказал. Отца он теперь именовал исключительно «Розоперстый Эос»: «Ну что, Розоперстый, двинули?»
Теперь уже дядя Гриша с мальчиком перекочевали в кабину, а Лида с папой тряслись в кузове. Как и Рустам, обречённый на кузов до конца пути – «за самоуправство и партизанщину».
Долго-долго ехали по жаре, в облаках густой дорожной пыли. Стоило притормозить или остановиться, откуда-то налетали мухи, норовя облепить губы и подбородок, видимо, на лимонад слетались, а может, на самсу, хотя Лида усердно облизывала губы, пытаясь избавиться от запаха еды. Миновали Джизак, проехали, как казалось девочке, тыщи километров мимо потока машин, автобусов, мотоциклов, колхозных телег, ишаков, статных полных узбечек с тазами на головах…
Наконец потянулся пригород большого города: арыки, белёные домики, голубые-зелёные заборы; улицы, засаженные тополями, алычой, карагачами. «Ташкент, – проговорил отец, – благословенный оазис…» («Благословенный» – запомнить, папино слово: оно означает, где мух поменьше и дороги не такие скверные.)
Именно: благословенный. Это слово потом всегда всплывало в памяти, вызывая картины упоительного пира на травянистом берегу Салара, куда привёл их отец.
Не так-то просто было найти туда дорогу: они петляли меж кустов, раз двадцать свернули не туда, миновали дворы и детские площадки, мусорные баки и заборы какой-то стройки. «Заветное место, – повторял отец извиняющимся голосом, – заветные места всегда спрятаны от посторонних глаз. Студенческая услада – если кого не отвратят походные условия наслаждений. Я приведу вас в райские кущи, мои измученные братья!
Река называлась не Океан, а Салар, а райские кущи представляли собой травянистый склон берега над буро-зелёной медленной водой, огороженный зарослями орешника, диких яблонь и заравшанской арчи. А прямо в траве был натянут на колышки и подпёрт тремя ненадёжными брёвнами грязноватый, выцветший под солнцем и дождями, в прошлом военный, а ныне весь в жирных пятнах брезентовый тент с тремя огромными заплатами. Под ним разместились тандыр, два огромных казана над открытым огнем, шашлычный мангал и три подсобных, разновысоких и колченогих стола, на которых два молодца из банды Али-Бабы чётко и громко, как отбойными молотками, били разбойными ножами по доскам, с фантастической скоростью нарезая лук, мясо, морковь и помидоры.
Завсегдатаи, знавшие тропинку в Сад наслаждений, поглощали свои порции стоя, держа в руках надбитые фаянсовые тарелки. Салфетками служила резаная обёрточная бумага. Можно было сесть прямо в траву. Особо пронырливые успевали занять удачливыми задами дощатые ящики из-под пива и два табурета, которые прежде надо было вбить в мягкий склон берега так, чтобы, усевшись на них, не потерять равновесия и не покатиться прямо в реку со своим шашлыком. Такое случалось, судя по разнообразному слою мусора, раскатившемуся по склону.
Да, это были райские кущи! И, о да, это была райская трапеза! «Монументалисты» заказали на всю компанию целую кастрюлю шурпы. Один из здоровенных поваров-разбойников, тряпками обмотав кисти могучих волосатых рук, подхватил кастрюлю с огня, вынес наружу, на воздух, и водрузил на два плоских, отполированных временем камня. Вытянул из-за пояса и раздал клиентам шесть алюминиевых ложек, принёс шесть надбитых тарелок. И начался грандиозный обжигающий пир, который запомнился Лиде, да наверняка и Бахрамчику, на всю жизнь.
Над кастрюлей почти зримо витали джины-обжиралы в облаках божественного аромата, в котором густо переплелись: баранина, картошка, гармоничный аккорд из трёх болгарских перцев – красного, жёлтого и зелёного; лук репчатый, белый и красный, вёл в этом хоре основной мотив; о моркови, помидорах и остром чилийском перце было заявлено в первых тактах вихревой увертюры. А над пряной бараньей песней царили струнные приправы – куркума и барбарис, кориандр и зира, выскочка-кинза и протяжная петрушка, – то вспыхивая на небосводе нёба вкусовым форшлагом, то щекоча жадные ноздри. «Никогда… никогда… – думала Лида, катая во рту кусочек нежной пряной баранины. – Ой, никогда ещё я такого не пробовала». Даже бабушка Эльвира, со своими воскресными обедами, уступала божеству и скромно удалялась в тень. И наверняка, узрев санитарный антураж этих самых райских кущ, завотделением центральной поликлиники просто упала бы в обморок от потрясения и брезгливости.
– Слегка перцовато… – заметил дядя Гриша, крякая и обтирая куском бумаги рыжий масляный подбородок, – горе моей язве. Но сладострастно и умопомрачительно!
– Не переживай, Гриня, оклемаешься, – вставил тощий, плоскозадый и плоскогрудый Бухенвальд, у которого смешно выпирал только живот, полный шурпы, – ближайшие два месяца тебя ждёт здоровая пионерская хавка. – Захохотал своей шутке, и пропел-продекламировал:
После обеда все простёрлись на том же склоне, неподалёку от Одисеева стана, бессильно и блаженно млея в скользящих тенях старого орешника. Поначалу лениво перекидывались замечаниями…
– Я шашлык, который в ресторации на тарелках подают, не признаю, – бормотал дядя Гриша. – Настоящий шашлык – это горячий шампур, на нём – четыре куска жирной баранины, и ты зубами стягиваешь первый, и жуёшь, закрыв глаза от блаженства, и машешь рукой, остужая обожжённые пальцы…
– М-м-м… а селёдочка? – подхватывал Бухенвальд, щурясь в солнечных бликах. – Отрезаем башку, вычищаем кишки, отскабливаем чёрную слизь – и вуаля! Её и вкушать надо с газетки, а то вкус не тот. Прально? Сначала впиваешься в серединку, обсасываешь хребет и кости. Под конец апогей: выгрызаешь самый жирный слой, что у брюха, и высасываешь-вылизываешь его, пока шкурка не станет прозрачной, как калька! Не-е-е, ребята, кое-что обязательно надо с газетки есть, с шампура. Лепёшку – пальцами рвать, серединку – ломать, прально? А ножиком-вилкой… эт выпендрёж…
Понемногу все отвалились, уплыли в дремотный кайф. И никто их не гнал «с общественного места», никто и внимания не обращал, кто там в траве валяется – в раю как в раю. «Есть в Ташкенте речушка Сала-а-ара… – крутилось у Лиды в сонной голове. – Утешенье в ней каждый найдё-о-от…»
Дядя Коля крепко спал – до места конечной цели оставалось около ста километров ущелистых-увалистых виражей…
За Ташкентом свернули на Большой Чимганский тракт, начались мягкие предгорья. Переехали реку по мосту с крутыми арками, и дорога стала подниматься в горы, штопором вгрызаясь в бок то одного, то другого склона. Грузовичок утробно взвывал, кренясь на поворотах, зависая над обрывами, поднимаясь чуть ли не на дыбы. Чем выше, тем гуще и зеленее рос кустарник, в его зарослях танцевало, сверкало солнце, отражаясь в сланцевых гранях скальных пород. Оно ещё держало фасон, но уже начало уставать, и то и дело присаживалось на окрестные вершины. Девочку растрясло и затошнило, пришлось даже остановиться, чтобы «дать ребёнку проблеваться». И на обочине, над пропастью её вырвало той самой самсой, и лимонадом, и всей божественно прекрасной едой, съеденной за весь этот божественно прекрасный день. Ох, как же её выворачивало: до дна, до печёнок, до надсадного хрипа. Бабушка сказала бы: «Не в коня корм», – и озабоченно наметила бы проверить ребёнка на глисты. Папа только крепко держал её, прижимая к себе, не боясь запачкаться, легко приговаривая вслед улетающей в бездну бурде: «Вот и птичкам корм будет».
И сразу стало легче. Девочку уложили в кузове на расстеленных одеялах и под разговоры Гриши и Бухенвальда («Гринь, вот у тебя, скажем, рыба большая берёт, да, а ты, скажем, не умеешь заставить её ходить на кругах…» – «Чего эт я не умею её заставить? Отлично умею». – «Ну, слышь, вот она лесу натягивает, да, в прямую линию, ты что делаешь?» – «Что-что! Брошу удилище в воду, а ты что думал?» – «Молодец, тебя не подсечёшь: рыба устанет и сама к берегу прибьётся». – «Или в траве запутается на мелководье, так я её прям руками заберу…») – под непонятные эти разговоры Лида уснула и проспала до самого конца пути.
…И это была уже ночь, вернее, вечер, в расцвете пышного урожая небесных цветов.
Столпотворение роящихся игольчатых огней вверху с каждой минутой всё уплотнялось; казалось, будто звёздам тесно и они борются за местечко хоть где-то на окраине неба. Будто, завидев крошечный просвет, мчатся к нему наперегонки: «Не занимайте, не занимайте! Я тут давно стою!» Но не всем удавалось приткнуться, кого-то сталкивали, и звезда летела вниз пологой дугой, оставляя за собой искрящийся след. Вскоре в торжественной выси воцарилось цветение ярких крупных звёзд. Луна, идеально круглая, червлёная, излучала холодный голубой жар, изливая его на верхушки тополей, карагачей и акаций. Выше по склону призрачными стволами белела берёзовая роща, вздрагивая под ветерком мелкой серебристой листвой. А воздух, эту прохладную сладкую свежесть, вытканную, как сюзане, разными запахами – анисово-лимонный аромат райхона, дуновения фенхеля и мяты, запахи кинзы, клевера, эфедры… – воздух этот хотелось втягивать глубокими шумными хлебками.