Дина Рубина – Мальчики (страница 34)
Это всё – Голда, из-за Голды, думает Ицик, из-за её зазнайства и гордости, из-за желания быть лучше всех! Если б Голда уехала тогда вместе с ними, они бы жили сейчас припеваючи здесь, в благословенном краю Али-бабы и сорока разбойников; в раю тысяч «выковыренных», и десятков тысяч раненых-убогих, и сотен тысяч беспризорных. Жили бы в покое и благополучии в раю верблюдов-ослов-
Мама не знает, что каждый божий день отец шагает на Главпочтамт и выстаивает очередь к окошку: ждёт ответа на свои запросы во все стороны света – он написал их по разным адресам штук сто, не меньше. С мамой проще: та уверена или уговорила себя, что Голда ушла на восток с частями Красной армии, с тем самым, влюблённым в неё высоким русским офицером. И сейчас наверняка живёт с ним и под его защитой – ведь он так смотрел на неё! Так смотрят только влюблённые! Мама уверена, что сейчас Голда, её умница-дочка, наверняка работает медсестрой в каком-нибудь госпитале – может, в Перми, может, в Новосибирске, а может, даже в Москве? И что скоро кончится война, и все сами собой отыщутся, все вернутся на свои места.
…После школы Ицик мчался к отцу, пробегая меж слепых глинобитных стен рабочим челноком: отец его за день много куда посылал, много чего поручал, с некоторых пор считая сына чуть ли не партнёром. И работы изрядно подсовывал: там стёкла сменить, тут ремешок-браслет поставить или заводную головку; а обнаружив, что сын куда лучше него торгуется – да и не торгуется даже, а внедряется в сделку улыбчиво и наступательно, переводя разговор на «интересные темы», рассеивая тем самым внимание клиента и при этом ни на йоту не уступая в цене, каким-то непостижимым образом располагая к себе перекупщика, незаметно перехватывая инициативу, – отец с каждым днём полагался на него всё больше, а порою, поглядывая на сына, на чёрные кудри его буйной шевелюры, на мягкую улыбку красиво вырезанных материнских губ, думал с горделивой любовью: «Иосиф Прекрасный… Надо было назвать его Иосифом. Да кто же знал, что все мы окажемся в земле Египетской, в доме фараона».
С каждым днём Абрахам всё больше уставал. Сердце, которое прежде лишь иногда сжимала чья-то жёсткая рука, теперь
В январе к нему стал захаживать новый клиент. Раза три приносил починить часы: одни наручные, одни настенные и дамские часики-кулон. Ничего примечательного, – обычный человек, пожилой еврей. Почему при виде него Абрахам каждый раз испытывал необъяснимый страх? Тот даже снился ему однажды в нелепом сне: якобы приносит чинить будильник, и такой паршивейший будильник, что и смотреть стыдно: вот до чего Абрахам дожил – редкий мастер, виртуоз своего дела, как бродячий точильщик ножей и ножниц, должен починять такое барахло. «Вы пришли не по адресу!» – говорит он во сне с возмущением, какого в реальности, разумеется, никогда не позволил бы себе высказать. «Я пришёл куда нужно», – отвечает самым наглейшим образом этот клиент, хотя, опять же, в реальной жизни тот не только воспитанный, а даже приторно вежливый мужчина. Такие глупые сны…
Да, это правда: узнав, откуда приехал этот человек: «У нас во Львове на каждой улице по четыре часовщика!» (ложь и презрение к собеседнику!) – Абрахам, который последние два года рьяно и неустанно разыскивал дочь, рассылая телеграммы и письма в разные города, испытал необъяснимую дрожь, но ни слова не сказал ни о дочери, ни о своих поисках. И каждую встречу старался завершить поскорее самым деликатным образом.
– Тоже странно, – пожала плечами Зельда, – ну, что ты как дикий! Пригласи его к нам, посидим, порасспрашиваем. Может, он знает что-то и окажется для нас полезным.
– Нет! – чуть ли не с отвращением отозвался муж. – Ни за каким чёртом он не будет для нас полезен.
…К весне тот человек, Эфраим из Львова, заходил ещё трижды. Абрахам подозревал, что поправленные им часы этот Эфраим сам продаёт на толкучке.
Сегодня Абрахам вообще не заметил, как тот подошёл, и опять малодушно вздрогнул, будто встретил на пустынной дороге душегуба. А ведь знал же, что тот должен сегодня зайти, они договаривались, и заказ его с утра уже готов.
Абрахама раздражала манера этого человека подбираться к сути разговора как бы из-за угла. То ли перенял у местных манеру долго и витиевато кружиться в приветствиях и заботливых вызнаваниях о здоровье чуть не всех членов семьи, то ли времени у него – завались и он просто любит языком чесать, то ли была в его характере бандитская привычка подойти со спины…
Абрахама обычно хватало минуты на две такого разговора, после чего он оборачивался к шкафчику с готовыми заказами и протягивал – о, учтиво, конечно же учтиво, он не грубиян, и дело превыше всего, – завёрнутые в тряпицу часы. Вернее, и не в тряпицу даже. Умница Зельда нашила из обрезков тканей красивые мешочки с витыми завязками («вот увидишь, как это важно!») – и, знаете что, клиенты таки бывали приятно удивлены изяществом упаковки и потом советовали знакомым «варшавского мастера с европейским стилем».
Вот и сегодня Эфраим начал с никому не нужных обсуждений «наших дел на фронтах». Что значит «наших», я вас умоляю, подумал Абрахам. Молох империй крушит и растирает сотни миллионов ничтожных человеческих жизней, и одна из таких призрачных жизней интересуется у другой – «как наши дела». Он даже фыркнул…
Разумеется, он прочитывал газеты и всегда останавливался под репродуктором на площади, если передавали новости с фронтов. Но делать вид, что ты не песчинка в море?
Эфраим задержал взгляд на мастере, потянувшемся к ящичкам шкафа, запнулся на полуслове, будто вспомнил что-то, что долго вертелось в памяти. И вдруг – хлопнул себя ладонью по лбу:
– Вспомнил! Бог мой, вот сейчас вдруг вспомнил, кого вы мне всё это время напоминали! Меня это просто, знаете, как муха допекало: смотрю на вас и думаю: где видел эти глаза, улыбку… даже манеру говорить! Сейчас вспомнил, и… это так удивительно!
– Что же удивительного? – спросил Абрахам, чтобы не обидеть человека молчанием.
– …Да то, что вы напомнили не какого-то там мужчину, знаете, а… женщину одну, точнее девушку. Она у нас в санатории в Моршине работала медсестрой. Красавица… – Он покачал головой. – Ну, как это может быть, чтобы девушка так напоминала другого мужчину на другом конце света! У меня это просто тут в виске сидело! Кого, думаю, кого же он мне напоминает… Да: Галина. Медсестрой была в нашем санатории, в Моршине. А я – завхозом. Такая была прелестная девица!
– Почему… была? – шёпотом выдавил Абрахам, поднимаясь из-за стола, ибо сердце его в одно мгновение раздулось и разлилось во весь его рост, выжигая болью плечи, живот, ноги и даже ступни, пытаясь вырваться за пределы тела.
– Да потому, что… о-хо-хонюшки! – клиент вздохнул и пону́рился, даже присел на табурет, словно ноги его не держали. – Потому что нет её, голубушки, уже давно. Мне золовка написала, она тоже работала там, в Моршине, сестрой-хозяйкой. Убили нашу Галину в первые же дни, у тюрьмы «Бригидки». Слыхали, может, о львовском погроме? Ужас скольких евреев поубивали, несколько тысяч… Выволакивали из квартир, тащили по улицам в нижнем белье, издевались, забивали палками. От души потешились – и оуновцы, и украинская милиция, и просто всякая шалавная мразь. Даже пацаны бегали с железными прутьями, выискивали по подворотням и подвалам недобитых евреев и добивали. И вот эта девушка, значит… Не знаю, почему не ушла с русскими, у неё там был покровитель из высоких чинов. Может, сама не захотела, может, они её связной оставили, или как это у них называется, может, семью она ринулась искать… – кто уж сейчас узнает! Выдавала себя за польку, а кто-то донёс – из соседей, знавших семью, – что еврейка она, и имя другое, и документы, значит, фальшивые. Схватили, уволокли, наверняка запытали… Это уж я так думаю, подробности могу лишь вообразить. Растерзали девочку, одним словом… Дуся, золовка моя, написала: два дня голый труп валялся под стенами монастыря. Страшная картина, не приведи боже! Потом монашки отважились, ночью прибрали её. Похоронили там, у себя.
– Вот, возьмите ваш заказ, – оборвал часовщик, стоя к нему спиной, поочерёдно открывая ящички шкафа слепыми пальцами. Наконец нашёл заказ и обернулся, неестественно прямой: стеклянный серый взгляд устремлён куда-то над головой клиента. Мешочек протянул и… рухнул на каменные плиты, как подрубленный.