Дина Рубина – Мальчики (страница 35)

После смерти отца Цезарь бросил школу. Это ненароком получилось, как-то само собой. Сначала, вернувшись с кладбища, где на здешнем глиняном мазаре уже распластался, расползаясь вширь и вдаль, участок с еврейскими могилами, они с заплаканной Златкой и ошалевшей от горя матерью уселись на пол, на расстеленные кошмы.

Цезарь ещё ни разу не сидел шиву: когда в Варшаве или Лодзи умирали пожилые родственники, его на свете не было. А сейчас всё, что делала мама, казалось странным и почему-то неотменимым. Нельзя было отказаться сидеть на полу, нельзя было вскочить и броситься вон из времянки, в солнечный проём двери, и выплакаться взахлёб где-нибудь в кустах мальвы. Надо было сидеть на полу в надорванной одежде и учтиво разговаривать с людьми, пришедшими их навестить.

Отец, тот, конечно, разъяснил бы не только очевидный, но и скрытый смысл этого древнего обычая, этого погружения на дно скорби, сопровождения своего покойника – вниз. Отец привёл бы разные примеры, цитировал бы наизусть отрывки из пророков, из мидрашей[1] или агадот[2]. Вспомнил бы заодно и обычаи разных других народов и вер оплакивания своих умерших…

Минуты на две Цезарь забывал, что отца нет, и рвался добежать до Токи Заргарон, окликнуть отца в «будкес», завалить вопросами о его похоронах… И тогда вспоминал, что это по отцу они сидят траурную неделю. Это отец ушёл, не оглянувшись, не окликнув, покинул их всех, бросил на чужбине. «На чужбине» – так говорила мать. Для Цезаря Бухара уже давно не была чужбиной. Это был мир, в котором он отлично прижился и знал о нём всё, что стоит знать человеку, чтобы жить и радоваться.

Верный Генка отсидел с ними всю эту неделю, как член семьи, бегая к колонке за водой, вытряхивая и снова застилая кошмы и курпачи, таская от тёти Мани кастрюльки с едой.

Когда закончилась траурная неделя, Генка побежал в школу. А Цезарь, выждав ещё неделю, отправился к Амосу Волынскому, удельному князю базарной «будкес».

Амос тоже, конечно, приходил на шиву, принёс лепёшки, фрукты, показал себя достойным человеком. Однако обронил, что пустовать будка не может, и надо теперь искать кого-то вместо Аврамека, зихроно́ левраха́[3], хотя, что уж там говорить, другого такого мастера и в Варшаве поискать, не то что в этой азиатской дыре.

Из Дома визиря навестить скорбящих приходили все трое хозяев, но тоже – в своём стиле. Сначала вечерком «заглянули на огонёк» Ольга Францевна с мужем. Тот буквально за полчаса до того вернулся из Ташкента с совещания, но сразу же захотел навестить осиротевшую семью. Сергей Арнольдович был в дорожной одежде, усталый и расстроенный, и видно было, что огорчение и сочувствие его не напускные: с Абрахамом они пересекались не часто, но обоюдное их уважение было очевидным с той первой встречи.

Он грузно опустился на табурет, сидел сгорбившись, опершись обеими руками о колени. Тяжело проговорил: «Да, война убивает не только на поле боя».

Ольга Францевна обняла вдову искренне и сердечно. За ними маячил Рахим с медным подносом в руках, полным пирожков с картошкой.

…И так же искренне и сердечно она обняла Зельду вновь, явившись наутро с Дубликатом. Если б не горе, полностью отбившее у Зельды способность чему-то удивляться, она могла бы отпустить по поводу этих двух визитов пару замечаний.

Рахим на сей раз шёл впереди, забрал вчерашний поднос – пустой – и поставил на столик другой, с пирожками. На его загорелом лице не отражалось ни малейшего неудобства, удивления или сомнения.

Дубликат опустился на табурет, деликатно помолчал, пережидая, пока Ольга Францевна выпустит из объятий вдову, мягко проговорил: «Эта война… Она убивает не только на фронте…»

Когда все ушли, Ижьо взял пирожок, надкусил его, вяло прожевал…

– Какая начинка? – спросила его мать, и он ответил:

– Та же самая.

Он шёл по весенней улице и всюду, перешибая привычную вонь от хаузов и помоек, его догонял тонкий терпкий запах цветущих айвы и акации… Представить себе, что его отец, скала их семьи, основа их вселенной, лежит где-то в глинистой яме, так далеко от своего настоящего дома на улице Рынко́вой, от своей обожаемой коллекции часов, не видит ни слепящей синевы неба, не чует запаха айвы… – представить и принять это было невозможно. Немыслимо! Цезарю всё ещё казалось, что это не навсегда, что их жизнь ещё можно починить, заменив кое-какие детали, вновь запустив её правильный ход. Только сейчас он понял суть одного разговора с отцом: тот объяснял ему, что существует «сознание мозга» и «сознание чувств», и когда случается непоправимое, сознание мозга смиренно находит правильную ячейку, куда помещает событие на вечное хранение; в то время как сознание чувств бунтует и выплёскивает запахи, краски и звуки, сметающие голос разума, затопляющие всё наше существо болью и желанием вновь ощутить и пережить солнечные вспышки счастья. Вот сейчас он слышал голос отца, живой, до дрожи:

– Ты повторял мне, что божественная душа облачается в мозг, а животная – в сердце. И что цель нашей жизни – научить разум властвовать над сердцем. Я так пробовал жить, и мне казалось, что получается. Но сейчас я вижу, что сердце вышло из повиновения. Я не могу справиться ни с тоской, ни с ностальгией, ни с грустью…

– Это ты про себя, папа?! – Цезарь видел улыбку отца, морщинки вокруг серых глаз: обычно тот уклонялся от прямого ответа.

– Это из книги «Тания», syneczku, написал её Алтер Ребе…

Сейчас он видел отцову походку так, будто в этот самый миг смотрел ему в спину; видел умные отцовские руки с чуткими пальцами, видел лупу в его правом глазу, ощущал напряжение в его спине, когда тот склоняется над потансом…

Всю неделю шивы он по закону не брился, и следующую неделю тоже; сейчас на щеках штрихами пробившихся волосков темнела его первая бородка. Мать велела сбрить её и «не строить из себя ешиве бохер[4]», Цезарь ответил: «Успеется». Он ещё с прошлого года вымахал выше отца, понимал, что сейчас предстоит мгновенно и полностью его заменить, шёл к Амосу сосредоточенный и «пристреленный» – каким чувствовал себя перед любой сделкой. Разве что не улыбался; в те дни ему казалось, что улыбаться он разучился навек.

Амос с семьёй жил в медресе Кукельдаш, в одной из худжр, заселённых сплошь «выковыренными». Там вечно скандалили жёны, бегали дети, ор стоял, керосинки пыхтели. И вся эта тоже себе махалля с утра до вечера и с ночи до утра жила своей колготливой жизнью. Пока шёл, Цезарь в уме выстраивал постепенную беседу, в результате которой Амоса следовало убедить весомыми доводами… Он шёл и шёпотом разговаривал с отцом. Советовался с ним: «Как думаешь, стоит ли сразу… А может, погодить и сначала смягчить его?.. Да нет, папа, ну, Амос… нет, его ты никогда не считал большим умником. Помнишь, после той сделки ты сказал: «Не мыслитель!» – и усмехнулся…»

Но когда, увидев Цезаря на пороге, Амос отступил на шаг, удивлённо пробормотав:

– Ижьо?! Я тебя не узнал, ей-богу. Этакий… бородач, ты глянь… – Цезарь отбросил все приготовленные фразы и выпалил:

– Я пришёл сказать: не надо никого искать в будкес, дядя Амос. Я заменю отца.

Тот продолжал смотреть на мальчика, словно не вполне его узнавал. Придерживал рукой тяжёлую резную дверь кельи, не торопясь впустить в дом этого… незнакомца. Наконец спохватился и махнул рукой, приглашая его внутрь.

Усадил за стол, налил в пиалу зелёного чаю, придвинул блюдце с золотистым изюмом.

– Естес певиен, муй хлопче? – спросил, пристально глядя на юношу. – Уверен, мой мальчик?

– Absolutnie! – отрезал Цезарь. – Вот ваша доля за апрель.

Полез во внутренний карман фуфайки и выложил на стол пачку денег.

В одно из первых воскресений он съездил на толкучку и за копейки выторговал у старухи бросовые, поломанные, но жутко золочёные, с голой задастой нимфой каминные часы. На первый взгляд непосвящённого – «часы из дворца». К тому же их будет видно издалека, человеческое зрение всегда выхватывает яркие акценты, говорил отец. Накупил ещё много блескучего барахла, три медных кувшина, которые густо обвил янтарными чётками, навесив на них гроздь дутых браслетов…

«Будкес» засверкала призывным блеском, затмив соседние лавки. Она просто призывала приблизиться и разглядеть: что за сокровища там манят-сверкают…

Работал он с распахнутой дверью, а у входа поставил кресло для посетителей. Что за кресло? Да в палисаднике у тёти Мани стояло – рассохшееся, с рваной обивкой… Уже года два стояло, с тех пор, как ножка подломилась, а у хозяина, у дяди Паши, всё руки не доходили починить. Зато куплетик в ответ на укоризны жены тот смастырил мгновенно:

– Мой жена широк, Его зад тяжёл. Даже царский трон Нам не подошёл!

Цезарь сам вправил и укрепил пружины, а обивку Зельда сшила из обрезков разной ткани, оставшейся от заказчиц. Высокое резное изголовье и полукруглые ручки Цезарь отшкурил и покрыл морилкой, а после ещё прошёлся по ним золотистым лаком… Великолепное получилось кресло, прямо княжеское, ему и самому нравилось! И, между прочим, он не запрещал присаживаться на него усталым прохожим, не только покупателям. Приглашал, заводил о том о сём разговор, наливал в пиалушку чаю… В трёх случаях из десяти его мимолётные гости уходили с часами на руке, хотя, останавливаясь на минутку «поглазеть», и в мыслях не имели такой серьёзной траты.