Дина Рубина – Мальчики (страница 36)

Смешно: из-за этого кресла со временем у него даже появилось несколько заказчиков на перетяжку мебели. И он справлялся! А если что требовалось поднять или перевернуть особо тяжёлое, ждал, когда явится из школы Генка и поможет. Генка давно уже стал как брат, ближе брата – иногда даже не спрашивал, в чём нужда, сам догадывался, сам всё делал…

Его большой удачей, но и горестным опытом стала первая самостоятельная сделка.

Он придумал ходить по дворам с тележкой, не ожидая в сумеречной «будкес», когда явится некто с редкими часами, раздолбанными в хлам. Придумал самому разыскивать и вызнавать, дотошно обходя каждый двор: часто человек понятия не имеет или просто забывает – что там у него в углу сарая валяется под пачками старых газет.

Ежедневно после работы, ближе к вечеру – жара ли, дождь, – Цезарь катил старую садовую тележку (выпрошенную у Рахима, адьютанта-повара-шофёра Сергея Арнольдовича) по запутанным переулкам очередной махалли, стучал в выбеленные жарой и дождями деревянные калитки и ворота, интересовался, нет ли бросовых, ломаных, пусть совсем старых, пусть и ржавых часов… Вопрос этот – в зависимости от того, кто открывал калитку, – задавал по-узбекски, по-русски, на украинском, на идиш: как вам удобнее?

И вот повезло! Надо же, а ведь он хотел уже повернуть домой – и наработался, и набегался сегодня до отключки: плечи ломило, спина трещала, ноги пудовые. Что его толкнуло к этой голубой калитке в старых, изъеденных жучком воротах? Неужели то самое мастеровое чутьё, о котором говорил отец?

Долго не отзывался никто, и это странно: в узбекских домах полно обитателей: женщины, ребятишки, «выковыренные» в каком-нибудь дальнем флигеле, приёмыши, соседки, забежавшие посплетничать.

Наконец, открыл старик, вполне под стать этой калитке, и тоже – будто изъеденный жучком. Тёмная, побитая оспой кожа, изжелта-седая бородёнка. Вот незадача, заставил деда тащиться к воротам! И, конечно, впустую.

– Ассалом алейкум, акя! – Цезарь приложил руку к груди, слегка поклонился, сказал по-узбекски: – Простите, что потревожил…

Вдруг это тёмное лицо, эти дублёные морщины озарила улыбка: старику явно понравилось, что инородец, пришлец так уважительно, так правильно, на понятном языке к нему обратился.

– Ничего, сынок… Входи, чаю попьём. Я сегодня один, мои уехали к родне на свадьбу. А мне что-то неможется…

Вновь извинения, поклоны, рука, прижатая к груди… Эх, уже не отвертеться, надо входить, втаскивать тележку, рассаживаться на курпачах, вести долгие разговоры о погоде, о семье старика; пить это горькое терпкое пойло – зелёный чай, к которому Цезарь так и не смог привыкнуть.

Он уже знал местный этикет: задавать старику вопросы до того, как тому самому придёт (или не придёт) в голову о чём-то спросить, невежливо и недопустимо. Да он и не собирался, и не надеялся, что в этом узбекском доме обнаружится нечто из ряда вон выходящее или, по крайней мере, что-то просто стоящее. Тем более что незаметно уже огляделся: ничего. Традиционные ниши в стенах, в них стопкой сложены одеяла, подушки. Дом небогатый… Видимо, детишек полно. Но, усевшись в комнате на низкую скамеечку, Цезарь даже порадовался передышке: ноги гудели, как электрические провода, сегодня он накрутил со своей тележкой бог знает сколько километров.

Пошёл разговор: хорманг? (У вас всё в порядке?) калай? (Как дела?) и прочая куртуазная дребедень… Сейчас уже и с места не стронешься, пока старик не поднимется со своим «Хош! Турдик…» (Всё, пора!), позволяя незваному гостю отвалить восвояси.

Наконец учтиво был задан вопрос, и Цезарь пояснил, что он – часовой мастер. «Не может быть! Такой молодой…» – «Благодарю вас, акя, у меня скончался отец, вот он был великий часовой мастер, а я – так, на подхвате, ищу всякий лом ненужный, иногда удаётся чинить. Или просто разбираю на запчасти…» Старик покивал, долил зелёное пойло на донышко пиалы… и дальше ещё с полчаса беседа неторопливо текла в общем направлении (отец называл этот стиль «из пустого в порожнее» и терпеть не мог потерянного времени – тот же Восток, тот же Египет, и мы там уже были). Цезарь был гораздо терпеливее, хотя и он всё это неторопливое азиатское гостеприимство считал потерей времени. Наконец беседа иссякла, да и сколько можно совершенно чужим людям делать вид, что они друг другу интересны. Кряхтя и держась за поясницу, старик поднялся, постоял, укрепляясь на слабых ногах. Обернулся к юноше: «Пойдём, сынок, покажу кое-что…» – и поковылял из дома во двор.

Двор – небольшой, утоптанный, чисто подметённый, с квадратным айваном, – был уютно укрыт узорчатыми кронами старых яблонь. В тенистой глубине двора прилепилась к забору привычная сараюшка, где обычно хранили уголь, дрова, пачки старых газет, разный хлам. Иногда в них выкапывали и выгребную яму; когда старик кивнул в сторону этого неказистого сооружения, Цезарю подумалось, что гостеприимный хозяин предлагает гостю отлить перед уходом (честно говоря, после долгого чаепития это было бы кстати). Но дед сказал: «Есть там одна штука по твоему ремеслу…»

Они подошли, старик потянул за ржавое кольцо сколоченную из досок, туго поддавшуюся дверь, первым шагнул в золотистую завесу роящихся пылинок и посторонился. На деревянных козлах лежала широкая доска, типа чертёжной, а на ней – свёрток, укутанный в старое байковое одеяло.

…Он молча смотрел, как старик, повернувшись спиной, медленно разворачивает прямоугольный предмет, бормоча что-то о крысах, о мышах, которые и железо сгрызут, не то что дерево. Наконец развернул и посторонился, кивком приглашая гостя взглянуть. Цезарь сделал два-три замирающих шага…

Всю жизнь не мог совладать с этим дробным топотком азарта по хребту, когда от поясницы к затылку вскипают пузырьки тайного экстаза, почти любовного восторга. Он совсем не был подготовлен к тому, что обнаружит здесь, в этой то ли кладовке, то ли уборной… и потому лишь ойкнул и умолк.

В щелястых стенах косыми лезвиями прорезывались пыльные лучи заходящего солнца, открытая настежь дверь сарая тоже впускала немного дневного света, но и в этой рассеянной полутьме были видны благородные очертания старинных настенных часов. Разумеется, пострадавших, разумеется, молчащих… Но склонившись над козлами, он даже и в этой золотисто-пыльной дымке видел, что часы исключительные, редкие, наверняка с мелодичным боем. «Классический немецкий стиль, – сказал бы отец, – Junghans. Судя по всему, конец XIX века».

Обшарпанный корпус когда-то был изумительным: высокая корона с накладными точёными элементами декора: витые колонны по краям, виноградная гроздь под нижней полкой, по верхам башенок – остроконечные луковки. Правда, одна витая колонна отвалилась, как и виноградная гроздь, как и две луковки… Крошечный дворец Шамаханской царицы, развалины былого великолепия лежали перед ним. «Это ничего, – лихорадочно думал юноша, – просто клей рассохся. Почистить, склеить заново…»

У него аж дыхание занялось, и руки зачесались к работе немедленной, страстно-кропотливой. Зачесались руки буквально, так что он принялся правой судорожно расчёсывать левую ладонь. И целодневная усталость куда-то испарилась, и голова стала ясной – хоть немедленно утаскивай драгоценность в свою берлогу, разбирай и развинчивай, и чисть, и купай механизм в масле…

Он взял себя в руки. Отступил на шаг и покачал головой: приготовился завести «похоронную песнь» о безнадёжно погибших часах, которые теперь только выбросить, ну вот разве что он их купит на запчасти… А старику взамен всучить один из круглых будильников, которые он таскал с собой. Вот, смотрите, кадрли акя: эти ходят, звонят, тикают так весело.

Песнь эта была обязательная, торговая, неотменимая, даже честная – а иначе как прокормиться в нашем ремесле? Так и отец поступал, и любой часовой мастер не свалял бы дурака ни за что. Лом, он и есть лом, и в данный момент, над этими останками – это было бы кристальной правдой!

Но Цезарь обернулся к старику и сказал:

– Акя… не могу обмануть вас. Часы эти очень хорошие, старые, немецкие. Не знаю, смогу ли их починить. Мой отец починил бы. Но если смогу, принесу вам хорошие деньги. Откуда они у вас?

Дед продолжал задумчиво смотреть на полуразобранный корпус часов, будто увидел их заново. Наконец устало махнул рукой:

– Давняя история… Здесь одна женщина жила, в нашей махалле, комнату снимала. Русская, повитуха. Мария-опа… Откуда-то из России приехала с мужем, давно уже, лет сорок. Он военный был, потом его басмачи зарубили, она одна осталась… Женщинам помогала в родах, так и кормилась, ну, и пенсию получала за мужа. Не знаю, почему здесь осталась, почему не уехала назад. Тихая такая, спокойная. Моя жена ей пособляла, когда тяжёлые роды. Бывает, ночью вдруг: стук в калитку, и слышу, уже моя Дилёра шлёп-шлёп-шлёп босыми ногами. Собралась вмиг и убежала. А когда та сильно заболела и уже понимала, что умирает, оставила жене эти часы. Знаю, что хорошие, старые. Они красиво играли… Да вот сын как-то собрался побелить комнату, стал снимать их со стены и уронил. Рассыпались, никто не мог починить. Сам видишь, мёртвые они уже много лет… Ты честный парень. Я ждал, что скажешь: барахло, деревяшки, железяки, беру на лом. Но ты честный парень. Забирай их, старайся починить, а там – как получится…