Дина Еремина – Тринадцатая принцесса (страница 3)

И каждую ночь ей снилась голова.

Не та, что лежала под розовым кустом у восточной стены. Другая. Её собственная.

Во сне Розалия смотрела на себя со стороны и видела: из глаз у неё растут корни. Тонкие, белые, как её волосы. Они тянутся вниз, в землю, и земля дрожит, потому что корни ищут что-то. Или кого-то.

— Ты изменилась, — сказала однажды Розамунда за ужином.

Розалия замерла с вилкой в руке.

— В каком смысле?

— Стала тише. Раньше ты хоть иногда спорила. А теперь... — старшая сестра пожала плечами. — Такая же, как все.

Розалия улыбнулась правильной улыбкой.

— Это хорошо, правда?

Розамунда кивнула и вернулась к разговору с соседкой.

А Розалия смотрела в свою тарелку и чувствовала, как внутри неё что-то растёт. Не цветок. Не корень. Не голос. А пустота. Огромная, холодная пустота, в которой эхом отдавались шаги.

Она начала ходить на холм.

Каждый день, после обеда, когда сёстры отдыхали в тени розовых беседок, Розалия поднималась на восточный склон. Садилась на траву, обхватывала колени руками и смотрела вдаль.

Там, на горизонте, сражались великаны.

Она знала их имена — их знали все, хотя никто не помнил, откуда они взялись. Великанов звали Камень и Ветер. Они бились вечность, и никто не мог победить. Говорили, что, когда один из них упадёт, мир рухнет.

Розалия надеялась, что это случится при её жизни.

— Приди, — шептала она, вглядываясь в линию горизонта. — Приди, орда. Приди, кто угодно. Разрушьте это всё.

Но орда не приходила.

Великаны бились.

Розы цвели.

Сёстры улыбались.

А под восточной стеной росло что-то, о чём Розалия старалась не думать.

Иногда по ночам ей казалось, что она слышит шелест. Не листьев — другого. Будто кто-то перешёптывается глубоко под землёй, и голоса эти становятся громче с каждым днём.

— Тебе пора замуж, — сказала мать в первое воскресенье третьего месяца.

Розалия подняла глаза от вышивки, которой занималась чисто механически — руки помнили, голова была далеко.

— Очередь ещё не дошла до меня.

— Очередь не имеет значения. Есть женихи, которые смотрят на младших. Ты красивая. Ты тихая. Ты подходишь.

— Да, матушка.

Мать помолчала, вглядываясь в лицо дочери.

— Ты какая-то... прозрачная стала, Розалия. Ты ешь?

— Да, матушка.

— Ты спишь?

— Да, матушка.

— Тогда в чём дело?

Розалия хотела сказать правду. Хотела открыть рот и выплюнуть всё: персик, охранника, голову, косточку, ночные голоса, пустоту внутри. Но вместо этого она улыбнулась правильной улыбкой и сказала:

— Всё хорошо, матушка. Я просто жду.

— Чего?

— Своего времени.

Мать кивнула, удовлетворённая ответом, и ушла.

А Розалия вернулась к вышивке и продолжила выводить розу за розой, лепесток за лепестком, пока игла не проколола палец до крови.

Она смотрела, как алая капля падает на белый шёлк, и думала: *«Хоть что-то настоящее»*.

***

В тот день, спускаясь с холма, она увидела у ворот старуху.

Та сидела прямо на земле, разложив перед собой украшения. Серьги, браслеты, зеркальца — всё дешёвое, пыльное, никому не нужное. Стража не прогоняла её — видимо, пожалели.

Розалия остановилась.

Не потому что ей нужны были украшения. У неё их было полно в шкатулках — золото, серебро, жемчуг, подарки женихов и матери.

А потому что старуха смотрела на неё.

В упор. Не мигая. Будто ждала.

— Подойди, дитя, — прошамкала старуха беззубым ртом. — Подойди, не бойся.

Розалия не боялась. Она вообще перестала что-либо чувствовать в последнее время.

Она подошла.

— Выбери что-нибудь, — сказала старуха. — Красивое. Для себя.

— Мне ничего не нужно.

— Всем что-то нужно. Даже тем, у кого всё есть.

Розалия опустила взгляд на товар. Медь, стекло, потускневшее серебро. И вдруг её рука сама потянулась к маленькому зеркальцу в простой оправе.

Обычное зеркальце. Таких у неё тоже было много.

— Это? — переспросила старуха, и в голосе её послышалось что-то странное. — Хороший выбор. Смотрись в него, дитя. Смотрись внимательно.

Розалия поднесла зеркальце к лицу.

И закричала.

Из отражения на неё смотрела старуха. Морщинистая, старая, с выцветшими глазами и проваленным ртом. Та самая, что сидела перед ней.

Розалия подняла голову — и старуха исчезла.

Вместо неё стояла...

— Я, — прошептал знакомый голос. — Я теперь — это я.

На Розалию смотрела она сама. Её лицо. Её волосы. Её платье. Но глаза — чужие, колючие, торжествующие.

— Спасибо за подарок, девочка, — сказала её собственные губы. — Я ждала этого двести лет.