ДимДимыч Колесников – Вечные вещи, или Манифест человека разумного (страница 4)

После завтрака Никита написал сообщение в групповой чат, который они с друзьями называли «Распределённый офис». Там были Андрей из Мюнхена (инженер-электронщик в автомобильной компании), Илья с Кипра (финансовый аналитик, ушедший на вольные хлеба), Саша из Сан-Франциско (юрист, специализирующийся на интеллектуальной собственности), Катя из Шэньчжэня (логист, работающая с китайскими фабриками) и Марк из Тель-Авива (венчурный инвестор, бывший инженер).

Они дружили со студенческих времён – вместе учились в Политехе, потом разъехались по миру, но связь сохранили. Созванивались раз в месяц, иногда чаще. Помогали друг другу советами, контактами, информацией.

Никита написал:

«Народ, странный вопрос. Кто-нибудь сталкивался с темой запланированного устаревания? Не на уровне слухов, а на уровне документов, инсайдов, реальных данных?»

Первым ответил Андрей – в Мюнхене было на час меньше:

«О, ты тоже в эту кроличью нору полез? У меня есть что рассказать. Созвонимся вечером?»

Потом Илья:

«Есть кое-что интересное. Отчёт одного сервисного центра, попал ко мне случайно. Скину в личку.»

Потом Саша:

«Planned obsolescence – это моя больная тема. В штатах сейчас движение Right to Repair набирает обороты. Могу дать контакты людей, которые копают глубоко.»

Потом Катя:

«С фабриками работаю каждый день. Могу рассказать, как это выглядит изнутри. Спойлер: ты не готов.»

Последним – Марк:

«Интересная тема. Я видел несколько стартапов, которые пытались делать "вечные" вещи. Все закрылись или были куплены. Совпадение? Не думаю.»

Никита смотрел на экран и чувствовал странную смесь тревоги и азарта. Ту самую смесь, которую он испытывал в начале каждого серьёзного пентеста – когда понимаешь, что система, которую ты собираешься взломать, гораздо сложнее, чем казалось.

Только на этот раз система была не корпоративной сетью.

Система была – всем.

Он написал:

«Созваниваемся сегодня в 21:00 по Москве. Тема серьёзная. Есть о чём поговорить.»

И добавил:

«P.S. У меня будут новости. Хорошие.»

Вечером, когда Маша уснула – она теперь уставала быстрее, первый триместр давал о себе знать – Никита сел за ноутбук и открыл видеозвонок.

Пять окошек на экране. Пять лиц. Пять часовых поясов.

– Ну, – сказал Андрей, – рассказывай, что за кроличья нора.

Никита рассказал. Про кухонный комбайн. Про шестерни. Про миксер «Страуме». Про документ на форуме. Про картель Phoebus и «batterygate». Про вопрос, который не даёт ему покоя.

Когда он закончил, повисла тишина.

Первым заговорил Марк:

– Ты понимаешь, что это не просто «интересная тема»? Это триллионы долларов. Вся мировая экономика построена на том, что люди покупают снова и снова. Если вещи перестанут ломаться – рухнет всё.

– Не всё, – возразила Катя. – Рухнет модель. Но модели менялись и раньше.

– Модели менялись, когда это было выгодно тем, кто наверху, – сказал Илья. – А здесь – невыгодно никому из тех, кто принимает решения.

– Это не совсем так, – вступил Саша. – В штатах Right to Repair уже пробивает себе дорогу. Законы принимаются. Медленно, со скрипом, но принимаются. Значит, есть силы, которые заинтересованы в изменениях.

– Или которые хотят контролировать изменения, – заметил Андрей. – Чтобы они шли в нужном направлении и с нужной скоростью.

Никита слушал и думал. Друзья были правы – каждый по-своему. Тема была огромной, опасной, системной. Но именно поэтому она его и зацепила.

– Я хочу разобраться, – сказал он. – По-настоящему. Не написать статью и забыть. Понять, как это работает. Кто принимает решения. Где слабые места системы. И можно ли что-то изменить.

– Зачем? – спросил Марк. – Серьёзно, Никита, зачем тебе это? У тебя хорошая работа, нормальная жизнь. Зачем лезть в эту историю?

Никита помолчал. Потом сказал:

– Маша беременна. Семь недель.

Снова тишина – но другая. Тёплая.

– Поздравляю, – сказала Катя. – Это прекрасно.

– Поздравляю, бро, – добавил Андрей.

Остальные присоединились.

– Спасибо, – сказал Никита. – И вот поэтому. Я хочу понять, в каком мире будет жить мой ребёнок. И можно ли сделать этот мир хоть немного лучше.

Марк хмыкнул:

– Идеалист.

– Может быть. Но идеалисты иногда меняют мир.

– А иногда мир меняет их, – сказал Илья. – Ладно. Я с тобой. Что нужно делать?

Один за другим они согласились. Андрей – потому что сам видел, как в его компании принимаются решения о «плановом устаревании». Саша – потому что это была его профессиональная территория. Катя – потому что знала изнанку производства. Марк – потому что видел, как хоронят хорошие идеи. Илья – потому что умел считать деньги и видеть, куда они текут.

– Тогда начнём, – сказал Никита. – Каждый копает в своём направлении. Собираем факты, документы, контакты. Через неделю – снова созваниваемся и делимся.

– И Никита, – добавил Андрей. – Будь осторожен. Я серьёзно. Эта тема… она не любит, когда в неё лезут.

– Буду.

Он отключился от звонка и откинулся на спинку стула.

За окном Петербург погружался в белую ночь – март ещё не давал настоящих белых ночей, но небо уже не чернело до конца, оставаясь сизым, прозрачным.

На столе лежали обломки пластиковых шестерён.

Рядом – миксер «Страуме», переживший полвека.

А в соседней комнате спала Маша, и внутри неё росла искорка новой жизни.

Никита не знал, куда приведёт его это расследование. Не знал, что найдёт и чем это закончится.

Но он знал одно: он больше не мог делать вид, что всё нормально.

Что-то было сломано в самом устройстве мира.

И он собирался понять – что именно.

Глава 2

СТАРЫЙ ДОМ

Дом на берегу Фонтанки построил купец второй гильдии Степан Афанасьевич Морозов в 1901 году – Никита знал это точно, потому что нашёл архивные документы, когда они с Машей покупали квартиру.

Морозов торговал лесом, разбогател на поставках для железных дорог и решил увековечить себя доходным домом в центре столицы. Пригласил архитектора Павла Сюзора – того самого, что построил здание компании «Зингер» на Невском. Сюзор спроектировал шестиэтажный дом в стиле модерн: гранитный цоколь, кирпичные стены толщиной в метр, лепнина на фасаде, чугунные балконы, парадная лестница с мраморными ступенями.

Дом пережил три революции, блокаду, перестройку и точечную застройку нулевых. Ему было сто двадцать три года, и он стоял крепко.

Никита думал об этом, спускаясь по лестнице субботним утром за свежим хлебом. Мраморные ступени были истёрты миллионами шагов – в центре каждой образовалась неглубокая ложбинка, – но сами ступени держались. Чугунные перила, покрытые облупившейся краской, не шатались. Лепные розетки на потолке парадной потеряли часть завитков, но общий рисунок читался.