ДимДимыч Колесников – Флук (страница 4)
Он пролистал ниже. Медленно, будто под водой.
Ковалёв Сергей Николаевич.
Ковалёва Ольга Дмитриевна.
Соколов Дмитрий Игоревич.
Соколова Екатерина Сергеевна.
И — ниже, отдельно, как последняя ступень вниз:
Соловьёва Марина Викторовна.
Семь. Семь имён среди ста семидесяти четырёх. Его семеро — между Абдуллаевым, которого он не знал, и кем-то ещё, кого он тоже никогда не узнает. От этого было только хуже. Их будто смешали с чужими, и уже не отделить.
Он поднял глаза. На стене экран уже сменился — снова международные новости.
«Индия: программа переселения для жителей затопленных побережий — новые дома получат десять миллионов человек»
Артём смотрел на буквы. Они плыли. Мир вокруг менялся. Он менялся всегда. Но сейчас Артём не хотел меняться. Он хотел, чтобы всё остановилось. Чтобы экран погас. Чтобы голоса стихли. Чтобы ничего этого не было.
* * *
Он вспомнил, как Марина сказала «да». Это было полгода назад. Осенью. Они сидели на крыше её дома. Смотрели на Москву. Он достал кольцо. Простое, серебряное. С гравировкой. «М. А.» Она заплакала, и уткнулась ему в плечо. Потом они поехали к друзьям. Отмечать. Игорь открыл шампанское. Катя снимала «исторический момент». Оля улыбалась. Дима спорил с Сергеем, что он выиграл, когда Артём сделает предложение Марине.
Сергей отмахивался, мол, и так было понятно что сделает, а потом встал и сказал тост. Не смешной, как обычно, — серьёзный, и все притихли. Он поднял бокал и сказал: «За то, чтобы никто из нас никогда больше не оставался один». Тогда все были живы. Тогда все были счастливы. Тогда эти слова казались просто хорошими, но не важными.
* * *
Он вспомнил еще один вечер. Самый обычный. Она приехала к нему после суток. Марина работала в клинике сутки через двое, и после дежурства от неё всегда пахло не больницей даже, а какой-то особой усталостью — той, что въедается глубже запаха лекарств. Она ввалилась, сбросила ботинки в прихожей, и, не сняв куртки, села банкетку, привалившись к стене.
— Не разговаривай со мной десять минут, — сказала она. — Я пока не человек.
Он не разговаривал. Он знал этот ритуал. Десять минут она сидела в прихожей, отходя, — из врача, который всю ночь принимал решения, обратно в Марину. Потом вставала, и это была уже она.
Он налил ей вина, поставил рядом, не трогая. Сам сел напротив, на пол, и просто смотрел. Ему нравилось смотреть на неё, когда она этого не замечала. Прядь выбилась из хвоста, под глазами тени, на запястье — след от снятых часов. Руки. У неё были хорошие руки, точные; он однажды видел, как она в гостях у родителей, не задумываясь, за секунду нащупала пульс на руке матери, которая периодически жаловалась на аритмию, продолжая смеяться шутке, — тело помнило работу даже в застолье.
Выдохнув она отпила вина и сказала:
— Сегодня деда одного не довезли. Восемьдесят два. Инфаркт. — Она смотрела в стену. — А внучка его в коридоре кричала на меня. Что мы не спасли. Что мы обязаны были. Молодая совсем, лет двадцать. И так кричала, будто, если громче, я его обратно верну.
Артём молчал. Он не умел утешать, но научился не мешать ей выговариваться.
— Я не злюсь на неё, — сказала Марина. — Это не про меня крик. Это она не готова. Люди не готовы. Все думают, что смерть — это ошибка, которую можно оспорить. А это не ошибка. Это просто конец, и всё. — Она устало усмехнулась. — Знаешь, что самое трудное в моей работе? Не мёртвые. Живые, которые не хотят их отпускать. Держат, держат — и сами перестают жить. Сидят годами у фотографии, у могилы. Я насмотрелась. Хуже нет.
— И что ты им говоришь?
— А что тут скажешь. — Она пожала плечами. — Одно и то же. Похороните и живите. Мёртвым от вашего горя не легче — им уже всё равно. А вы ещё есть. Так живите, пока есть. — Она отпила ещё. — Грубо звучит. Но по-другому никак. Кто не отпустит — тот сам себя к ним утянет.
Тогда он не придал этому значения. Просто врач, уставший после смены, говорит о своём. Он и не знал, что запоминает это навсегда — что однажды будет цепляться за эти её слова, как утопающий, и что напоминать их ему будут уже другие, а не она.
— Иди сюда, — сказал он. — Хватит про работу.
Она перебралась к нему, ткнулась холодным носом в шею — у неё всегда были холодные нос и руки, и она грела их об него, бессовестно, с наслаждением, приговаривая «ты моя печка». Он и был печка. Ему это нравилось.
— Может, переедешь уже ко мне насовсем? — спросил он.
— Не могу. Мне на работу в семь вставать, а от тебя до клиники три пересадки. — Она зевнула ему в шею. — Вот поженимся — перееду, и будешь терпеть меня каждое утро. Ты же по ночам сидишь в своих кодах, а я в шесть уже гремлю чайником. Взвоешь.
— Не взвою.
— Взвоешь. — Она приподнялась, посмотрела на него — тем прямым, врачебным взглядом, который умел видеть насквозь, а сейчас был просто нежным. — Но я всё равно перееду. Куда я денусь. Ты же без меня окончательно ночами спать перестанешь и в сову превратишься.
Это была её вечная шутка — про сову. Он не спорил. Ему нравилось быть тем, о ком думают, и с кем планируют общее будущее. Не страшно менять свои привычки, если есть для кого.
Позже, когда они перебрались в комнату на диван, она уже задремала, он сидел и смотрел, как она дышит, и думал глупое, счастливое: вот человек, с которым не страшно. Не потому, что она сильная, он спокойно принимал, что её характер сильнее. А потому, что она всегда была с ним открытая, честная. Она смотрела в глаза и не отводила взгляд, не врала, ни ему, ни себе. Мало просто любить, надо быть готовым изменить свою жизнь: не только привычки и распорядок, но и количество свободы, ответственность. Она была готова. Рядом с такой не спрячешься и не обманешься. Рядом с такой — живёшь по-настоящему.
В тот вечер он просто укрыл её пледом, погасил свет и был счастлив так ровно и полно, как бывает только с тем, кого не надо ни удерживать, ни завоёвывать. Кто просто есть. Кто, как ему казалось, будет всегда.
* * *
— Мужчина. Посадка началась.
Артём открыл глаза. Перед ним стояла девушка из аэропорта. Он не сразу понял, кто она. Потом вспомнил — стойка регистрации. Она улыбалась. Сочувственно.
— Ваш рейс. D14. Посадка.
— Спасибо, — сказал он. Встал. Взял сумку. Пошёл к выходу.
Он не помнил, как прошёл посадку. Не помнил, как сел в кресло. Не помнил, как самолёт взлетел. Он смотрел в иллюминатор. Облака. Серое небо. Он уснул. Когда проснулся, пейзаж поменялся. Где-то внизу — горы. Они должны были быть там. Вместе. Он и Марина. И все остальные. Кататься на лыжах. Смеяться. Жить.
Он закрыл глаза. Вспомнил последнее сообщение в чате. От Игоря: «Взлетаем! Увидимся на склоне!». Тогда он не знал, что это последнее. Тогда он думал, что увидится. В пятницу. На склоне. Он не увидится. Никогда.
* * *
Самолёт приземлился в Сочи через два с половиной часа. Артём вышел. Аэропорт был меньше, чем в Москве. Пальмы. Солнце. Плюс двенадцать. Совсем не зима. Он шёл по коридору, и его встретил человек в форме МЧС. Молодой. Серьёзный.
— Артём Лисин?
— Да.
— Я вас провожу. Машина ждёт.
Они вышли на улицу. Машина — чёрный внедорожник. Артём сел. Посмотрел в окно. Сочи. Город, который он знал по фотографиям. По рассказам друзей. Они здесь были. В двадцать девятом. Без него. Он тогда не смог поехать. Работа. Он всегда не мог поехать. А теперь он здесь.
Машина ехала по серпантину. Море слева. Горы справа. Красиво. Артём не видел. Он смотрел в одну точку.
Он думал о том, что сейчас увидит. Тела. Семь тел. И ловил себя на том, что знает, вернее, помнит это чувство — холодное, ватное, замедленное. Он уже опознавал. Давно, в другом городе, в другом коридоре с таким же ровным светом. Ему было девятнадцать, шла сессия, и тогда их было двое — мама и папа. Он вышел из того коридора и понял, что остался один.
А потом появились эти семеро, и он перестал быть один.
Теперь коридор ждал снова. Только на этот раз в нём было семь имён.
Один раз он это уже пережил. Он не знал, как переживёт второй.
Глава 3. Семь
* * *
Что было в Сочи, Артём помнил кусками.
Холодный зал с ровным белым светом — таким же, как пятнадцать лет назад. Человек в форме, говоривший тихо и внятно, как говорят с теми, кто может не до конца осознавать происходящее. Вещи в прозрачных пакетах, с бирками.
Куртку Сергея он узнал по нашивке — дурацкой, самодельной, над которой все когда-то смеялись. Телефон Оли — в чехле, который ей в подарок выбирали Катя и Лена. Часы Игоря. Ему называли имена, он кивал, подписывал. Рука сама выводила подпись. Голова как будто была где-то отдельно, высоко, под потолком, и смотрела оттуда вниз на человека, который подписывал бумаги.
Про Марину спросили отдельно. Носила ли она украшения. Кольцо, серьги, цепочку.
Артём открыл рот — и не смог. Кольцо лежало у него. В нагрудном кармане, в маленьком пакете. Он достал его из сумки в аэропорту, всё ещё надеясь, что это ошибка, и она жива. Он вёз его, представляя как обнимет её, наденет кольцо на палец, и она пообещает никогда его больше не снимать. Оно так и осталось у него — подогнанное по размеру, готовое, тёплое от его тела.
Он помотал головой. Сказал: нет. Не носила.
* * *