ДимДимыч Колесников – Флук (страница 5)
В Москву он вернулся и не заметил как.
Дальше была неделя, которую он потом не смог собрать в одно. Морги, справки, документы, ритуальные конторы, звонки. Оказалось, что семь погибших — это семь семей, которые хоть и знали друг друга, но горе разделило их, т.к. было у каждого своё. Родители Сергея. Мать Оли. Отец Димы, который держался прямо и молчал. Сестра Кати. Старший брат Игоря. Родители Лены, прилетевшие из Екатеринбурга.
А между ними — Артём. Он один знал всех семерых. Он стал нитью, которая связывала семь чужих горестей в одно. Ему звонили, спрашивали, уточняли. Он отвечал. Он был полезен. Пока он был полезен, можно было не думать.
Хоронили пятого февраля.
* * *
Прощание устроили общим — в большом холодном зале с высоким потолком. Семь гробов в ряд. Закрытые. Иначе было нельзя — после катастроф мало что остаётся.
Артём стоял и смотрел на семь крышек и не мог соединить их с людьми. Вот здесь — Сергей. Здесь — Катя. Там — Игорь. Остальные. А за этой крышкой — Марина. Смех, негромкий и хрипловатый. Каток. Крыша. Кольцо.
Ему дали свечу. Тонкую, восковую, тёплую. Он держал её обеими руками, и пламя дрожало от чужого дыхания.
Вокруг стояли семьи. Каждая — у своего гроба. Каждая оплакивала своё: мать — сына, отец — дочь, сестра — сестру. У каждого горя был размер. Одно.
У Артёма их было семь. И ни одного — своего по бумагам. Он никому здесь не приходился ни мужем, ни братом, ни сыном. Жених — это ведь ещё не родственник. Друг — тем более. Он стоял со свечой посреди зала, между семью гробами, и был ближе всех к каждому из них — и дальше всех от права здесь горевать.
Кто-то говорил слова. Артём не слушал. В голове сама собой всплыла осень, крыша, шампанское. Сергей встаёт с бокалом. «За то, чтобы никто из нас никогда не остался один».
Артём стоял среди семи гробов. И более одиноким он ещё не был никогда.
Пламя свечи качнулось и погасло.
* * *
На кладбище шёл снег. Тихо, крупными хлопьями, ложился на крышки, на венки, на плечи. Тот снег, который они любили. Который дал имя их чату. Который должен был шелестеть сейчас под их лыжами на Красной Поляне.
Могилы были недалеко, но не вместе — семьи взяли участки каждая для своих. Артём переходил от одной к другой. Бросал горсть мёрзлой земли. Семь раз. К концу ладонь не отмывалась и не сгибалась от холода, и он был этому почему-то рад.
Он заметил Петра не сразу.
Тот стоял поодаль, у ограды, в чёрной куртке, большой и неподвижный, как памятник самому себе. Он не подходил близко. Он вообще почти не знал их — один вечер за столом, полгода назад. Он пришёл не к ним.
Он пришёл к Артёму.
* * *
Пётр отвёз его домой. Молча. В машине пахло бензином и мокрой псиной — на заднем сиденье лежал старый плед, весь в рыжей шерсти. Артём смотрел на него и не спрашивал.
У подъезда Пётр заглушил мотор, но не двинулся.
— Не буду говорить, что станет легче, — сказал он, глядя в лобовое стекло. — Не станет. Станет по-другому. Потом. Не сейчас.
Артём молчал.
— Я своих хоронил. — Пётр помолчал. — Не одного. Знаю это лицо. У тебя сейчас такое.
— Какое?
— Будто тебя тоже похоронили. А ты почему-то ходишь.
Артём не ответил. Сказать было нечего — Пётр попал точно.
Дома Пётр не стал сидеть, не стал заваривать чай, не стал говорить «поешь». Он просто прошёл, поставил на плиту чайник — чтобы шумел, чтобы в квартире был хоть какой-то звук, — и ушёл к себе. У двери обернулся.
— Стучи, если что. — И, помолчав: — Не в сеть лезь. Стучи в дверь. Понял?
Артём не понял тогда, о чём это. Кивнул. Пётр ушёл.
Чайник закипел и щёлкнул. И снова стало тихо.
* * *
Сумка после возвращения из Сочи так и стояла у двери. Артём смотрел на неё и не мог заставить себя разобрать. Разобрать — значило признать, что всё закончилось. Поставить точку. Что ничего больше не будет. Что не будет встреч, поездок, а двенадцатого апреля они не соберутся после ЗАГСа в ресторане на Патриарших, и Сергей не скажет свой как обычно шутливый, или наоборот серьёзный и проникновенный тост, и он на следующий день не поведёт Марину к алтарю, потому что вести больше некого.
Он не тронул сумку. Сел на пол рядом с ней. Достал телефон.
Открыл «Снег».
Чат был на месте. Обычный, будничный. Последние сообщения — те, его ночные «Ребят, билетов нет до пятницы». Ответ Игоря: «Закажем шашлык к твоему приезду». Марина: «Я тебя встречу. Начинаю скучать уже сейчас». И его собственное, последнее: «Я тоже».
Он смотрел на эти строки долго. Прокручивал вверх. «Красные лыжи на фоне ковра». «Горы не убегут». «Едем в Питер». «Дима сделал Кате предложение. Парни кто следующий?». «Я не хочу делать Кате предложение, мне вообще-то Лена нравится». и т.д. Восемь лет разговора, свёрнутые в одно маленькое окно.
Пришло уведомление. Приложение бодро напомнило: «Через 3 дня — день рождения у Оли! Не забудьте поздравить».
Артём выронил телефон.
Оля. Через три дня — день рождения у Оли. Бездушный девайс напоминает, что пора её поздравить.
И в памяти всплыла — не эта пиксельная иконка, из уведомления, а та, живая.
Олю можно было не заметить за столом. Она говорила меньше всех — и запоминалась больше всех, потому что говорила по делу.
В тот вечер — обычные посиделки, уже к концу, когда громкие выговорились, — они с Артёмом оказались вдвоём на кухне. Так часто и выходило: пока в комнате гремели Игорь с Сергеем, тихие сами собой стягивались туда, где потише. Оля почти не пила — могла сидеть, где нибудь в сторонке, забравшись с ногами в кресло, с одной и той же чашкой остывшего чая, смотреть на них всех оттуда, и видела, кажется, больше, чем те, кто был в гуще.
— Ты за Серёгой если что иногда приглядывай, — сказала она вдруг. — Он же не умеет один. Ему нужен зритель, а то он сам себя заговорит.
— А ты за что его, если честно? — спросил Артём. Он давно хотел спросить: тихая Оля и громкий, как ярмарка, Сергей — они не складывались на первый взгляд.
— За балабола? — Она усмехнулась. — Так балабол — это маска. Я замуж выходила не за маску. Я за то, что за ней. Там хороший человек. Замученный только и видевший многое. Мне и слов не надо.
У неё в тот год умерла бабушка — та, что её вырастила. Артём осторожно спросил, как она.
— Нормально, — сказала Оля. И, поскольку не врала никогда, добавила: — Сейчас, нормально. Не сразу, но как говорят, отпустило.
— Слушай, я спросить хотел, ты вот ей страницу в одноклассниках заводила, с подругами общаться, и как теперь, оставила?
— Оставила. — Она отпила остывший чай. — Зашла под её учёткой, сделала последний пост, что скончалась, похороны тогда-то и там-то, кто хочет, может прийти проститься. И всё, больше не хожу туда. В этом весь фокус, Тём. Оставить можно. Ходить нельзя.
— Не понимаю.
— Это как коробка со старыми письмами. — Она говорила медленно, будто сама для себя проверяла на прочность. — Пусть лежит. Знаешь, что есть, — и спокойно. Но если начнёшь её каждый вечер открывать и перечитывать — всё, пропал. Будешь жить в прошлом, а не в настоящем. Кто ходит на могилу каждый день — тот не помнит. Тот сторожит. А сторожить мёртвых — это не жизнь. Это очередь занять, в яму.
— Жёстко.
— Честно. — Она пожала плечами. — Я их, знаешь, не боюсь — мёртвых. Они тихие. Страшно другое. Если сам с ними мыслями больше времени проводить станешь.
Тогда Артём просто кивнул. Ему казалось — ну, у каждого своё, Оля вообще любит сказать что-нибудь такое, поперёк, а потом отмолчаться весь вечер. Он не запомнил бы этот разговор специально — просто он лёг куда-то на дно и там остался.
А всплыл вот сейчас — когда Артём сидел на полу над неудалённым чатом, и мыслями был в прошлом. Оля как будто предупреждала.
Оставить можно. Ходить нельзя.
Он поднял телефон. Ушёл в настройки. Отключил уведомления — все, наглухо. Чтобы больше ничего не всплывало. Чтобы не поздравлять мёртвых.
Палец завис над строкой «Удалить чат».
Он не смог. Не поднялась рука. Удалить — это как засыпать землёй ещё раз, только уже совсем, без остатка, без единой строчки. Это всё, что от них осталось. Восемь лет. Голоса, шутки, фотки, … «я тебя встречу».
Он закрыл чат. Положил телефон экраном вниз.
Отключил уведомления, но не удалил их чат.
Он не знал, что этим — сам, своими руками — оставил дверь открытой. Он думал, что просто сохраняет память.