ДимДимыч Колесников – Флук (страница 6)
* * *
Первым, что Артём сделал после похорон, — перестал спать в спальне.
Он не решал этого. Просто однажды вечером лёг на узкий диван в кабинете, не дойдя до кровати, да там и остался. Спальня была рассчитана на их двоих — на весну, на апрель, когда Марина переедет к нему, на то, чего теперь не будет. В кабинете ничего такого не предполагалось. Только работа. Это оказалось терпимо.
Дом первое время старался как умел — деликатно, поддерживал уютную атмосферу, теми мягкими способами, которые Артём когда-то настроил под себя. Артём вырубил всё. Отыскал в глубине настроек «режим отсутствия» и включил его. Теперь жильё считало, что хозяина нет: не грело зря воздух, не заводило по утрам звуки леса и щебет птиц, не желало доброго утра пустой комнате. Так было честнее.
* * *
Дни он перестал различать быстро.
Будни, выходные, число на проекции — всё утратило смысл, слиплось в одно серое вещество. Ел он то, что привозили дроны; коробки копились на столе, а потом и полу, и он их не выбрасывал, а сдвигал к краю, освобождая пятачок под локоть. Посуда стояла в раковине столбиком. Раз в неделю по полу шуршал уборщик, объезжая сумку у двери — ту, что Артём так и не разобрал и обходил уже машинально, как обходят фонарный столб.
Жить не хотелось, но спасала работа.
Он зарывался в неё, как зверь в нору. Брал вдвое больше, чем нужно, лез в чужие задачи, напрашивался туда, где справились бы и без него. За обручем не помещались мысли — только чужая архитектура и уязвимости, которые надо найти и закрыть. Пока он латал чужое, можно было не смотреть на своё. Коллеги, кажется, решили, что он герой: столько тянет. Голос по связи держать ровным несложно, а лица его всё равно никто не видел.
Один раз молодой коллега, Никита, поймал его после общего звонка, когда остальные отвалились.
— Слушай, ты там как вообще? Ты пашешь за троих.
— Нормально, — сказал Артём.
Он не соврал. Он просто больше не знал, что стоит за этим словом. «Нормально» осталось в январе — вместе со всем остальным словарём, которым он раньше пользовался не задумываясь.
Никита вздохнул в наушник «Держись давай» и отключился.
* * *
По вечерам Артём выпивал. Не запоем — на два пальца, чтобы придавить мельтешащие мысли и провалиться без снов. Сны были невыносимы – в них все были живы, в них никто не умирал: Игорь орал «взлетаем!», Катя тыкала в лицо телефоном « Тёма, скажи пару слов как тут круто», Марина звонко смеялась рядом. Просыпаться после таких снов было всё равно что опознавать заново, каждое утро. Проще не видеть их совсем. Алкоголь с этим справлялся.
Первые недели ему звонили — родители Марины, мать Оли, отец Димы. Им тоже некуда было деть свою боль, а Артём был последним, кто знал их детей живыми. Каждый разговор сдирал кожу с обоих. Он отвечал всё короче. Потом перестал брать трубку. И они отступились — у каждого была своя могила, к ней и ходи. Делить горе оказалось не с кем: у всех оно было размером в одного человека и только у него — размером в семь.
* * *
Пётр стучал костяшками. Не звонил, не писал — стучал. Раз в неделю, иногда чаще. За дверью — сам Пётр и рыжий, уже с проседью кобель Граф: лохматый, наглоглазый, он первым делом просовывал морду в щель — понюхать, не завелось ли в квартире чего живого.
— Гуляю его. Дай, думаю, спущусь. — Пётр всегда говорил так, будто причина нужна была ему. — Пошли с нами. Хоть до реки.
— В другой раз.
— Ты и в прошлый так говорил.
Артём отказывался, и Пётр не давил — кивал, уводил пса, оставляя за собой запах тепла и собачей шерсти. Он не лечил словами. Он просто время от времени проверял, как там поживает его сосед.
Однажды Артём всё-таки поднялся к нему — не заладилось с электроприводом проектора. У Петра пахло стружкой и машинной смазкой. Комнату он переделал под мастерскую: небольшой стол-верстак, тиски, инструмент рядами по стене — каждый на своём крючке, обведённый маркером, чтоб не путать место. На столе — разобранные протезы. Чужие. Пётр их чинил и подгонял — таким же, как он, вернувшимся оттуда, где горело и взрывалось; учил заново привыкать к искусственным конечностям, и к фантомным болям. В углу валялся драный мяч и лежал коврик Графа.
Всё здесь было прилажено, размечено, разложено по своим местам, живо. Работало.
— Заходи, когда невмоготу, — сказал Пётр на прощание. И, помедлив: —Прижмёт — не сиди в сети. Поднимись, постучи. К железкам, к собаке, ко мне. Или на улицу иди: в кафе там, или в магазин какой. К чему угодно, что можно потрогать рукой. В сеть не лезь. Она помогает только с виду.
Артём кивнул, не поняв. Спустился к себе — туда, где ничто не было налажено и ничто не было как прежде. Двумя этажами ниже и целой жизнью.
* * *
Двадцать первого марта он поехал за город. Снова один, как в первые несколько лет в день смерти родителей. Потом появилась Марина. Ездили уже вместе. Иногда присоединялись друзья. Не навязывались, просто старались чтобы он не оставался в этот день в одиночестве.
Родители лежали под старой берёзой на тихом погосте за Клином. Пятнадцать лет назад — тонкая корка льда на асфальте, встречная фура, — и Артём, второкурсник, пересдававший курсовую и оттого не севший к ним в машину, за одну ночь вдруг стал единственным живым членом их семьи. Снова быть одному в этот день оказалось даже труднее чем в первый год.
Он стоял перед двумя фотографиями — такими родными, и такими же бесконечно далёкими. Он стоял, и комок в горле почти не давал дышать. По щекам текли слёзы, оставляя дорожки на бледных щеках, и он то ли в молитве, то ли в исповеди мысленно рассказывал, как собирался привезти сюда Марину и всех друзей, после свадьбы, и венчания: вот, смотрите, у меня опять есть семья, я больше не сирота, и никогда больше не останусь один.
Семеро лежали на другом краю города. К ним он, после похорон, так и не съездил ни разу. Ни на что не хватало права: тем — сын, дочь, сестра; ему — никто по бумаге и все по жизни.
Обратно он ехал в полупустой электричке, смотрел на рыхлые чёрные поля из-под сошедшего снега и думал странное. Пятнадцать лет назад его спасло то, что он не сел в машину. В январе — то, что не сел в самолёт. Кто-то будто нарочно, раз за разом, выдёргивал его из последнего вагона. Он не понимал, зачем его так берегут. И для чего.
* * *
Апрель размыл остатки зимы. Потекло, зачернело, запахло землёй. День растянулся, город полез почками и новой рекламой — всё делало ровно то, что положено весной: оживало. Артём стоял посреди этого оживания отдельно, как забытый и не включённый прибор в пустой комнате.
Вечерами он лежал на диване и смотрел в пустой потолок. Мысли путались и метались рваными фразами от «за что мне всё это», до «а вдруг это сон, просто страшный дурной сон, и мне надо проснуться, и всё будет как раньше». Пару раз ловил себя на нестерпимом желании, открыть их чат, набрать: «Ну как вы там».
Мёртвым не пишут. В этом он пока не сомневался. Пока.
Пётр в очередной раз говорил: не терзай себя прошлым, и не лезь перед сном в сеть, выйди, подыши воздухом, развейся, пёселя себе заведи или кота. Когда есть о ком заботиться, о себе некогда думать, и жалеть себя некогда. Артём слышал. И всё равно не мог перестать думать. Работа тоже переставала помогать, в любой момент могла накатить апатия, и всё начинало казаться бессмысленным и не интересным.
К середине апреля он почти перестал замечать даты. Но одну он не смог заглушить, как ни прятал календарь.
Двенадцатого апреля они должны были пожениться.
Глава 5. Первый пост
* * *
Двенадцатого апреля, в два часа дня, в маленьком ресторане на Патриарших им должны были подавать горячее.
Артём знал это до минуты — сам когда-то, глупо краснея, согласовывал с администратором тайминг: церемония, фотограф, пауза, банкет. Ресторан он так и не отменил. Не смог набрать номер и произнести вслух, что свадьбы не будет. Наверное, там всё поняли сами — узнали из новостей. А может, до последнего держали столик. Он не спрашивал.
Весь день он пролежал на диване лицом к стене. Слушал, как за окном идёт чужая, ничего не подозревающая суббота. В два часа он посмотрел на потолок и мысленно провёл их всех по несуществующему залу: вот они с Мариной в дверях, вот Сергей встаёт с бокалом, вот Игорь уже что-то шутит. В три он выпил. К ночи был пьян ровно настолько, чтобы не думать ни о чём, но недостаточно, чтобы уснуть.
Телефон лежал рядом, светился в темноте. Артём взял его не для того, чтобы что-то искать, а чтобы залить глаза хоть каким-то мельканием. Лента поехала вниз под пальцем: чужие поездки, чей-то ремонт, реклама капсул, кот в костюме. Он не видел ничего, просто гнал картинки, как гонят кадр за кадром, лишь бы двигалось.
И остановился.
Марина.
Склон, снег, слепящее солнце. Она стоит вполоборота, щурится, смеётся — в красной куртке, которой Артём никогда у неё не видел. Ветер отбросил ей волосы набок. В руках лыжные палки. За спиной — опора подъёмника, синее небо, размытые чужие лыжники.
Подпись: «Ну наконец-то мы на склоне! Только Артёма не хватает »
Он смотрел и не мог понять, что не так. Всё было так. Невыносимо так: её прищур, её ямочка, её дурацкая привычка держать палки слишком высоко. А потом взгляд соскользнул на серую служебную строчку под фотографией.