Диана Ярина – Развод в 45. Я не буду одна (страница 5)

Я все-таки всплакнула, надеясь найти хоть какую-то поддержку.

— Твой отец... — голос сам переходит в шепот. — Он гуляет от меня, Вань. Мало того, что гуляет, так еще предложение руки и сердца сделал. Этой… Лариске, представляешь. Как они могли?

Иван тяжело вздыхает.

Я в шоке, конечно, — говорит он.

Впрочем, довольно ровно.

И замолкает.

Я слышу его молчание, оно тянется невыносимо долго. Что-то холодное скользнуло по спине — догадка, страх.

— Ты что... — я задыхаюсь, — ты знал?

Тишина, срывающийся вздох:

— Мама... Не то, что бы знал. Но…

— Но?! Здесь не может быть никаких но, Вань. Ты знал или нет?! Вопрос простой!

— Говорю, не знал, но как-то поймал Лариску у вас с отцом дома.

— Что?!

— Я пришел без предупреждения, стучал, мне не открыли. Своим ключом дверь отпер и занес контейнеры с едой, Соня там наготовила, вот и… В общем, Лариса там в неглиже рассекала. Отец оправдывался так нелепо, про стирку что-то говорил. Я и понял, было у них. Ты как раз в больнице лежала, — говорит буднично. — Но ты не подумай ничего плохого, мам. Я позднее его к стенке припер. Он поклялся, что ничего не было.

— Ах, не было! Откуда тогда у нее ребенок? Ветром надуло?

— Мам. Что ты от меня ждешь?

— Правду! Правду я от тебя ждала, вот чего! Ты должен был мне сказать?

— Да, как, мам? Мы за тебя все переживали, а отец… Он поклялся мне, что с тобой останется. Ну, кто не оступался, скажи? Мы же все взрослые…

Холодный, липкий пот стекает по шее и щекочет кожу в ложбинке между грудей. Я хватаю ртом воздух, но дышать становится нечем.

Распахиваю окно: хмельно и сладко пахнет желтой акацией, а мне этот аромат кажется неприятным. Я теперь всегда буду ассоциировать запах акации с предательством самых близких.

— Ты должен был сказать. Я не ожидала, что ты… будешь на его стороне.

— Мам, не дури. Я ни на чьей стороне, ясно? Но указывать вам, как и с кем жить, кого любить, я не вправе.

Его слова — словно пощечина.

Как и с кем жить, кого любить.

— Мам, ты, главное, пойми: вы оба — мои родители. Несмотря ни на что! — доносится до меня голос сына будто сквозь толщу воды.

— А Катя? — спрашиваю я. — Катя тоже… знает?

— Мам, — вздыхает сын. — Ты Катьку-то хоть не напрягай, она со своим парнем на отдыхе. И по секрету, он сделал ей предложение руки и сердца. На берегу моря. Не станешь же ты войну разводить и требовать выбрать сторону в такое счастливое для нее время?

Глава 4. Она

Утро наступает хмурое и беспощадное.

Ночь я провела без сна.

Я сижу за кухонным столом в халате, с чашкой остывшего чая, пытаясь проснуться, когда открывается дверь — и входит Мирон.

Я и забыла, что у него ключи от калитки и дома.

Ключи у него — есть, а совести — точно нет.

Ведь он специально громко шлепает ногами и смотрит свысока, будто ему принадлежит весь двор, дом, все-все, ему одному принадлежит.

Я смотрю на его куртку, небрежно брошенную на стул, и ненавижу этот запах — едкий запах перегара после вчерашнего.

Глаза сами скользят по его крепкой шее, и я вижу след — темный, расползающийся засос, едва прикрытый воротником.

Меня пронзает волна негодования и жгучего унижения.

Я чувствую себя оскорбленной и униженной им.

Еще вчера этот мужчина считался моим мужем. Он целовал меня в щеку, как всегда, отвешивал комплименты.

Одни и те же.

Теперь я понимаю, что он делал это механически.

Сегодня пришел добить остатки нашего брака так же легко, как будто это не сложнее, чем смять в ком лист бумаги.

— Ты выглядишь ужасно, — усмехается он бесстыже. — Не спала?

Я молчу, стискиваю чашку так, что вот-вот треснет.

— Надо поговорить, — заявляет он важно, устраиваясь напротив.

Щурит глаза, будто прикидывает: завтракать или сразу перейти к сути.

— Накормишь? — нагловато интересуется он. — После застолья голубцы остались, разогрей парочку.

— А что, у Лариски только писька гостеприимная, да? А в остальном она не сильна? — вырывается у меня. — Или ты решил, что кувыркаться с ней будешь, а пожрать — ко мне приходить? Ты аппетиты свои убавь, Мирон, — слышу свой голос: чужой, глухой, но твердый.

Я не покажу ему своих слез.

Ни за что!

Он ухмыляется.

— Что ж, не хочешь меня накормить, как хочешь. Вот только…

Он встает и движется по кухне, распахивает холодильник со словами:

— Это все я купил. И капусту, и фарш, и рис, и овощи для поджарки. И даже этот холодильник — тоже купил… Кто, как думаешь?! О, надо же. Это тоже купил Я! — говорит он, только что кулаком себя в грудь не бьет.

Мирон достает контейнер с голубцами, перекладывает на тарелку парочку и засовывает в микроволновку.

— Крышкой накрой, забрызгает же.

— Отмоешь.

— Еще чего. Сам после себя свинство вытирай! Ты, кажется, к Лариске, ушел? Убежал впопыхах, а она не наготовила еды, да? Так, может, возьмешь контейнер с едой и просто покинешь этот дом?

Мирон отворачивается, выбирает столовые приборы, не спешит.

Будто нарочно испытывает мое терпение!

— Вера-Вера, что же ты так? — вздыхает. — Я ведь по-нормальному хотел!

— По-нормальному? Это сейчас так называется? По-нормальному! На годовщине нашей свадьбы сделать предложение руки и сердца другой женщине! Да ты большой оригинал, Мирон! Шутник.

— Ну да, шутки в сторону, — разводит руками, как актер на сцене.

Муж забирает еду из микроволновки, садится и начинает есть. Я с трудом сдерживаюсь, а ведь хочется взять и опрокинуть тарелку с голубцами ему на голову.

— Нужно обсудить вопросы имущества, — замечает он. — На кону — этот дом, дача, земельный участок под строительство, — перечисляет он. — Разделим по справедливости.