– Только от них. Всё в порядке. Никто об обязанностях не забыл, смена караула также готова. Выдохни и отпусти. Ты привыкнешь, – добавил тише, слегка опуская к груди голову. – Всё станет привычным и слаженным. Ты перестанешь замечать.
– А если я не справлюсь?
– Это невозможно. Тебе не нужно пытаться быть тем, кем ты уже являешься.
Она хотела ответить, но не решилась. Набрала воздуха в грудь, качнула головой и горько усмехнулась.
В комнате царил полумрак, разрезанный лунным светом, что лился из небольших щелей в шторах. А я сидел и смотрел на Штеф. Серебристый ореол ее тени был тонок и точен.
– Не злись, Крис, но, похоже, мне вновь предстоит бессонная ночь, – наконец проговорила девушка откровенно. – Я совсем не хочу спать. И не могу найти себе места.
– Ты должна отдохнуть. И так берешь слишком много на себя. Больше, чем должно. Шайер, так нельзя. Ты – горгоновский командир, да. Так оставайся горгоновским командиром, не тяни на себя всё, что можно и нельзя… – и продолжил бы говорить. Сказал бы еще множество слов, но был ли от них прок? Выдохнул резче. Откинулся на спинку, оставаясь напряженным. – Ты делаешь больше, чем достаточно.
Штефани нехотя кивнула, но сделала первый шаг в сторону двери. Затем замерла, окидывая меня внимательным взглядом. Быстро подошла, и я выпрямился. Коснулась холодными руками моего лица и коротко поцеловала в макушку, вслед за тем заглядывая в мои глаза:
– Отдыхай. Прошедшие дни были тяжелыми. Ты заслужил выходной после всех вылазок, – улыбнулась.
А я в следующий миг перехватил ее за талию, прижимая к себе. Штефани уперлась мне в плечи ладонями.
– Шайер, – голос стал осипшим, и я видел легкое колебание в глазах девушки.
Потянул ее на свои колени, а она все еще держала ладони на моих плечах. Сохраняла дистанцию. Старалась показывать невозмутимость и серьезность, но я чувствовал, с какой силой вцепилась в мою кожу. Похоже, идея бороться с этим всегда была паршивой. Сопротивляться бесполезно – подчиниться скорее желанно.
Слабость и уязвимость. Сила и защита. Не коктейль – яд. Вместе с тем, который уже тек по венам – гремучая смесь.
Звание больше не препятствие. Парные жетоны – лишь еще одно связующее звено. А я смотрел в глаза Штефани и понимал, что мысли путаются. Воздух в комнате стал казаться раскаленным. Стоило лишь на секунду дать волю мыслям, как я терял над ними контроль. Стоило лишь на секунду дать волю фантазии – и та быстро воскрешала в памяти сбивчивое дыхание Штеф. Её тело.
– Мне нужно идти, – проговорила девушка, ведя ладонью от моего плеча к запястью.
– Останься. Прошу. Мы заслужили выходной, – прошептал в ее губы, рывком усаживая Штефани к себе на бедра. Она приглушенно выдохнула, чуть прогибаясь в спине, да я и сам еле сдержал стон. – Останься.
– У меня слишком много мыслей в голове.
У меня тоже. И эти образы не позволили бы отпустить Шайер, даже если бы небо загорелось.
Желание такое сильное, что ясность в голове пропадала. Жар – волнами по телу. По позвоночнику. В паху.
– Обещаю, лишние мысли испарятся. И ты будешь спать спокойно. Я буду оберегать твой сон, – поймал её губы своими. Едва касаясь. Поцелуй рваный, дразнящий больше. Штеф прижалась ко мне телом, но приподнялась. Сжал крепче ее бедра и дернул вниз, удерживая на месте. Прижимаясь к ней. Прижимая ее к себе. – Штефани… Я хочу… – но не мог произнести. Слишком многое хотел сделать. Слишком многое. Слова растворялись в сбитом к хренам дыхании. Вместо слов целовал жадно. Сжимал ее грудь, хрипло постанывая. А она обнимала меня за шею. И прохладный кабинет вмиг стал душным. – Штефани, мне нужно… Я хочу…
– Что ты со мной делаешь?.. – пробормотала сдавленно. Сквозь полустоны. Взгляд расфокусированный.
– Что я с тобой делаю? Что ты со мной сделала?
Ладонью вниз к её бедрам. Вновь к груди. Она потянула воздух глубоко, тяжело, стараясь быть тихой. Запрокинула голову. Запустила пальцы в мои волосы, пока я, оттянув кофту и футболку, целовал и покусывал ее шею. Осторожно касался губами плеча. И я задыхался. Хотел ее. Невыносимо. До помутнения. Был словно пьян. Она рефлекторно двигала бедрами. Касалась легко и нежно. Скользила руками по моим ребрам. Лихорадка. Мир сузился до момента. В пекло попытки избавиться от одежды. Нестерпимо. Срочно и сейчас. Кофта Штефани скомкана под лопатками, мои штаны спущены ровно настолько, чтобы не мешать. Горячо. Двигались резко, прерывисто. Целовались исступленно. Я сжимал оголенные бедра Штеф, сильнее опуская ее вниз. Сильнее. Сильнее. Сильнее. Ловил губами ее стоны. У самого из груди рвались хриплые вздохи. Жар. Уткнулся лицом в ее шею. Ровнее. Плавнее. Но все так же сильно. Чтобы толчки отдавались в нашем сбивчивом дыхании. Ненасытно. Жадно. Еще и еще.
И я терял остатки рассудка и самоконтроля, слыша ее стоны и срывающееся, дрожащее дыхания.
Терял остатки рассудка и самоконтроля, когда Штеф сжимала мои плечи, оставляя на коже следы ногтей.
Вместе с ночью приходит мороз. Воздух вырывается изо рта паром, пока обхожу периметр резиденции. Мыслями полностью в событиях дня. Не могу выкинуть из памяти, как Штеф накрыло воспоминание. Те мгновения, когда она не слышала наших голосов. Ее испуганные глаза и отсутствующий взгляд.
Она забыла, что ее топили. И не знаю, что меня пугает больше: то, что Шайер забыло это, или то, что еще не может вспомнить. А хуже – что не рассказывает. Я всё думаю и думаю о времени, когда она сбежала из резиденции. О том, что с ней происходило. Штеф пересказала, конечно, но в своем стиле. Избегая подробностей своего состояния. Умалчивая, что пережила своей шкурой – но чтобы поседеть окончательно достаточно и тех обрывков, которые успела поведать Харитина.
"Штефани не выживала. Она боролась, – сказал Роберт сегодня днем, когда мы остались с ним один на один. – Против обстоятельств. Кадаверов. Сообщества. Вместо того, что спрятать голову в песок или бежать, Штеф принялась разыгрывать свою партию. И за ней пошли люди. Ей поверили. В неё поверили. Считай меня фаталистом, Крис, но само Провидение привело её в Серпенсариевское поместье".
В пекло Провидение.
Холодно. Снег срывается мелким порохом.
Гоню прочь размышления, стараясь сконцентрироваться исключительно на карауле. Иногда для верных решений и правильных действий нужно только время. Оно временами и мыслить сгоряча не стоит. Но сама жизнь не позволяет мне отвлечься. На улице появляется Морис, решивший немного погулять "на свежем воздухе". Говорит, что тревожится и не может уснуть. Решаем нарезать пару кругов вокруг резиденции вместе.
Морис оказался безоговорочно предан Шайер. Он и после сегодняшнего случая со Штефани не сказал Роберту ни слова, когда тот спрашивал о происходящих в жандармерии событиях.
Конради кого-то мне смутно напоминает, но никак не могу понять кого. Темноволос, кареглаз. Когда улыбается, почти светится. Смышленый, образованный. Даже слишком для рядового верноподданного Государства эрудированный. Внутренняя воля и чувство собственного достоинства, которые не скроешь. В нем есть закалка, есть достойные зачатки боевых навыков. Я спрашиваю его о жизни, и Конради рассказывает. Детство помнит плохо, но говорит, что, кажется, был невообразимым выдумщиком – ему долго думалось, что он видел столицу своими глазами, что знает белый камень ее стен и воды трех рек, на которых стоит Мукро.
Или стоял, черт знает. Может белый град этот пробник апокалипсиса сровнял с землей под ноль.
Закуриваю. Морис отказывается. Небо темнеет почти до черного. Ночь мрачная. Ледяная. И зима только крепчает – не хочу гадать, какие лютые морозы нас ждут.
Пытаюсь разговорить Конради о жандармерии. Я должен знать. Но парень отмахивается и замолкает.
– Я не из праздного любопытства спрашиваю, Мойше. Мне нужно понимать, что происходило со Штефани. Ради её блага.
– Да, – просто отвечает он, – пожалуй, должен.
– Тогда рассказывай, – но ответом мне служит отрицательное покачивание головой. – Морис, – окликаю его требовательно.
Конради молчит еще несколько мгновений, опустив взгляд на ладони. Пальцы юноши покрывает сеточка мелких белых шрамов.
– Я поклялся ей, что ничего не скажу, – говорит он негромко. – Не буду лукавить – это тяжелый груз: вам стоило бы знать больше. Да и возыметь врага в твоем лице – глупейшее решение, – добавляет юноша с горькой усмешкой. Затем оборачивается ко мне, поднимает к моему лицу глаза и пожимает плечами. – Но я дал слово, Кристофер, и держу его. В мире осталось не так много чести, чтобы терять её крупицы. Что будут стоить наши слова, если мы примемся разбрасываться ими просто так?
Взгляд его чистый и искренний. И я убежден, что Конради даже под дулом пистолета продолжит хранить молчание.
Бросаю окурок в урну, засыпанную снегом.
– Горгоновцы чтят клятвы. Свои и чужие. Ты не возымеешь в моем лице "врага", – говорю, шумно выдохнув. – Только обзаведешься моим уважением.
