Диана Ва-Шаль – Зарево. Фатум. Том 2 (страница 25)

Вернулся к стоянке машин. Глянул на раскидистые ивы. Увидел боковым зрением подходящего Харрисона.

– Весна началась внезапно, – сказал анцербовец. Затем протянул мне раскрытую пачку сигарет. – Нашел в доме. Угостишься?

– Стрельну сразу парочку, не против? – и под беззлобный смешок Хафнера забрал три сигареты. Одну перехватил губами, оставшиеся направились в портсигар.

Закурили. Залипающий в землю Саймон привлек внимание обоих. Арола уселся у небольшой поросшей мхом кочки и буквально гипнотизировал пробивающиеся побеги.

– Как он так долго не моргает? – риторически спросил Харрисон.

– Он еще и ночью хер спит.

Самир и Лукас рубились в карты на то, кто будет вести машину следующий промежуток дороги. Оба не хотели и нещадно пытались мухлевать. И оба понимали, что каждый бесцеремонно мошенничает. Харитина, наблюдающая за игрой, подначивала и Лурье, и Ар-Тори.

– Как твои "теоретические уроки" от Элиота? – спросил я, не поворачивая к Хафнеру головы.

– Так, как должно ощущаться обучение управлением вертолета на банках и кривых схемах. Нихера не понятно, но очень интересно.

– Роккур вроде упоминал, что у тебя опыт пилотирования есть.

– Да. Но, боюсь, тех нескольких раз, когда я был вынужденным вторым пилотом, будет недостаточно, чтобы самостоятельно переправить вертолет через "Чертоги". С другой стороны – когда выбора нет, умения найдутся.

– Думать об этом всё равно пока рано. Никто не дает гарантию, что мы сможем отыскать вертушку на ходу, – выдохнул дым носом, бросив взгляд на Штеф и Сару. – В общем-то, в принципе никаких гарантий завтрашнего дня у нас нет. Не то что Запад и Штиль, тут Мукро – призрачный ориентир. Работаем по обстоятельствам.

– Будто когда-то было иначе.

Вечер тек неспешно. Охотники вернулись уже затемно с четырьмя несчастными некрупными пташками – но похлебка, сваренная на костре в глубоком казане, оказалась до ужаса вкусной, – и Блэк рассказал, как они умудрились столкнуться с парочкой зараженных. Ансельм заверил, что найденных кадаверов устранили, а по округе – чисто.

Штефани, не прокомментировав его слова, назначила дополнительных дежурных в ночную смену.

Мы расположились в двухэтажном доме. Особо по комнатам не расходились, предпочтя отдельным апартаментам терапевтический эффект толпы. Достаточно уютно. Окна нараспашку, чтобы свежий воздух перебивал прелый запах сырости. Легкая прохлада ощущалась приятно, когда закутывался, как гусеница, в спальный мешок. Лукас, подгыгикивая, нарек наше размещение личиночным лагерем.

Тепло. До неверия тепло. После двенадцати Роккур присоединился к караульным. Мне не спалось, и я вышел посидеть с Элиотом, посмотреть за округой с крыши. Ночь была светлой и безветренной. Мы с Роккуром трепались о всякой херне: в основном о былых временах и боевом прошлом. Вспоминать было что. А там уж как-то незаметно из Элиота вырвалось и личное признание.

Тридцать пять лет, ни жены, ни детей. Элиот задолго до эпидемии остался один. Судьбу матери и сестер Роккур приоткрыл давно еще – вброшенной вскользь фразой, – а вот о супруге заговорил впервые. И, пожалуй, ситуация с ней объясняла некоторые особенности его характера.

– ..тогда у Ниргоза разворачивали боевую операцию, вообще никого отпускать не хотели, но я буквально со скандалом взял у начальника гарнизона отпуск на неделю. Дома давно не был. С женой увидеться хотел. Годовщину отметить, – Роккур подкурил от протянутой ему зажигалки. – Думал, приеду, сюрприз устрою. А сюрприз устроили мне, – он усмехнулся едко и разочарованно. Я не перебивал. Играл роль молчаливого слушателя, который забудет разговор сразу после его завершения. – Как сейчас помню: из такси вышел в пятнадцать минут второго. Ночь такая же светлая, как сегодня. Середина лета. В городе душно до смерти, а в пригород ползла приятная прохлада предгорья, – Элиот помолчал. – Я охерел еще в моменте, когда у дома увидел чужую машину. Вдвойне охерел, когда понял, что машина и не совсем чужая, а моего неплохого приятеля. Зашел домой тихо, – на щеках Роккура перекатились желваки. – Меня бы, наверное, и не услышали. Стоны, вскрики, скрип кровати – полный анекдот. Поднимаюсь в нашу спальню, а моя любимая супруга на моем приятеле скачет, – из груди его вырвался истеричный смешок. – Прикинь, на моей постели трахаются. И я стою, как долбач. С передовой к женушке любимой.

– И что ты сделал?

Он ответил не сразу. Сделал несколько долгих тяг, пуская дым кольцами.

– Хотел убить обоих. Но ума хватило развернуться и уйти. А там – на первый самолет и обратно в часть, и сразу в бойню. За пять дней – двадцать три боевых вылета. В завершение – подбитый вертолет, слетевшая стопорная гайка несущего винта и падение носом вниз. Я не то что помолиться не успел, у меня жизнь перед глазами не пронеслась. Считанные мгновения на слепую попытку выжить. А потом – шесть дней комы и пять месяцев больничного. А еще спустя два вновь сел за штурвал вертолета.

Я стряхнул пепел с сигареты, вспоминая, сколько раз подбивали горгоновские вертолеты. Не много, в общем-то: вертушки всегда были для нас скорее средством передвижения, а не ведения боя. Но каждый полет "вниз" запомнился. Один из них оставил мне шрам, рассекающий голень от колена до щиколотки.

Норман никогда не признавался, но после падения вертолета в скалах Арроганса каждый последующий перелет воспринимал как гипотетически последний и, если выпадала минимальная возможность не лететь, предпочитал чапать пешком или ехать на машине. Он после того падения недели две вообще ни с кем, кроме Сборта, не разговаривал.

Глянул на четки на своем запястье. Холодные черные бусины, которые Роберт постоянно перебирал в руке, когда пытался собраться с мыслями.

Выдохнул дым носом, поворачивая голову к Элиоту:

– А "женушка" твоя?

– Приехала, когда я в коме был. А одна из моих сестер, что тогда у палаты сидела, буквально выкинула ее за волосы и сказала, чтобы больше никогда даже близко рядом со мной не появлялась. Наверное, она бы ей лицо разодрала, если бы медбрат не вывел "гостью" прочь, – Элиот цокнул. – Я первым делом, когда в себя пришел, поменял номер телефона и почту, потому что бывшая любимая задалбывала сообщениями и звонками, хотела "объясниться". А я видеть её не хотел. Мы даже развелись дистанционно. И та, которая "жить без меня не могла", спустя несколько дней уже обручилась со своим ебырем, – недолгая пауза. – Командир нашего экипажа потом искренне недоумевал, как я "не обозлился на всех баб после такого".

– Что ему ответил?

Элиот пожал плечами:

– Меня родила женщина. Меня воспитывали женщины. Меня поддерживали женщины. И на ноги ставили тоже женщины. Никто не виноват, что я выбрал суку.

Первые часы провели в благоговейной тишине, прерываемой разве что стрекотом насекомых и отдаленным шумом Гаудиума. А часов около трех услышали легкий шум на мансардном этаже. Переглянулись. А затем – хлопок, как от сильного удара.

Ломанули вниз оба и сразу. Перемахнули через рукотворный вход. И замерли на миг, чтобы в следующий сорваться с места.

Увиденное осознавалось только в момент, когда мы с Элиотом напару откровенно избивали Андреаса.

Забившаяся в угол и перепуганная Моника с рассеченной скулой и губой. Упавшая Акира с кровью под носом и в порванном свитере.

И пока я держал Гофмана в захвате, Роккур бил по почкам. Пересменка. Элиот усадил Андреаса на колени, подбивая под коленные чашечки. "Предупреждали же, конченный ты гондон", – сипло выдавил я, принимаясь бить Гофмана по лицу. Роккур по-джентельменски придерживал его за волосы.

Удар. Удар. Удар.

А еще через пару мгновений за спинами раздалось: "Прекратить!". Мы с Элиот единовременно отпустили Гофмана, отступая на несколько шагов в сторону и глядя на замершую в дверях Штефани. Я завел руку за спину, поднимая подбородок выше. Роккур потупил взор. Упавший Андреас, ни то откашливаясь, ни от отхаркивая кровь, пытался подняться.

За спиной Шайер – растрепанный Адам.

– Что происходит? – Штефани шагнула в комнату, опуская пистолет в кобуру. Мы с Элиотом молчали. А она остановилась напротив Андреаса. Окинула его взглядом. Подняла следом глаза на Монику и Акиру.

– Штеф, я объясню, – вторая поднялась, спешно вытирая под носом. Боковым зрением увидел красные пятна на ее руках и шее.

А Гофман промычал что-то нечленораздельное, сплевывая вместе с кровью пару зубов, и предпринял еще одну попытку подняться. Шайер, поймав мой взгляд, кивнула на Андреаса. Я пнул его ногой, опрокидывая на спину. Гофман захрипел, а я наступил ему на грудь, фиксируя на месте:

– Лежать, сука.

– Не стоит с ним церемониться, – внезапно твердо произнесла Акира. – Он инфицирован, – переглядка присутствующих. – Его укусили за ногу. Моника узнала. Он хотел заставить её молчать. Но я застала их. Попыталась защитить Монику. И Андреас решил заставить молчать и меня.

Штефани сохранила невозмутимость. Лишь на младшую Кремер глянула выразительно.

– Адам, проверь Гофмана.

Андреас предпринял напрасную попытку вырваться. Слова Акиры подтвердились – но лодыжке мужчины укус, уже покрытый характерной бело-желтой пузырящейся слизью.

Вот же ублюдок. Самое досадное – не удивительно.

– Отпустите, – взмолился Гофман. – Я дождусь сам. И убью себя сам, когда придет время.