Диана Ва-Шаль – Зарево. Фатум. Том 2 (страница 26)

А я надавил на его грудь сильнее, вынуждая мужчину закашляться.

– Ради Богини Матери, Андреас, за каких монстров ты нас принимаешь? – саркастично произнесла Штеф. – Неужели думаешь, что мы позволим человеку мучиться в ожидании неминуемого конца? Или вынудим самостоятельно накладывать на себя руки? Не переживай. Мы, так уж и быть, возьмем на себя это бремя и поможем тебе в быстрой переправе на тот свет.

– Ты не посмеешь, – прохрипел он. – Ты не убьешь меня.

– Разреши это сделаю я, – дрожащая просьба Акиры более неожиданна, чем инфицированный Гофман на полу. Андреас прихерел так сильно, что, кажется, разучился говорить.

Я вскинул бровь, переглянувшись с опешившим Элиотом. Штефани же ответила спустя отзвеневшую паузу:

– Нет.

– Почему? – Акира вновь утерла под носом.

– Потому что в тебе говорят эмоции, – ответила Штеф негромко и ровно, но я знал, что её сердце в ту секунду оборвалось. Потому что она говорила его словами. – А эмоции туманят рассудок. Принимать решения следует с холодной головой.

– Но…

– Ты не сможешь потом это отпустить, – отрезала Шайер. – Не нужно. Забери Монику и Адама, и спуститесь вниз.

– Акира! – проскулил Гофман ей вслед, но девушка, захватив Кремер и Бергмана, скрылась в темноте лестницы. А затем Андреас взмолился уже к нам. Сбивчиво, слезно. Но до омерзения жалко.

Штефани достала кинжал. И протянула его Роккуру.

– Отпустите меня… – глухо попросил Андреас.

– Ты – серьезный риск, который мы не можем себе позволить, – холодный тон Шайер.

И когда Гофман открыл рот, чтобы еще что-то произнести, Элиот вонзил ему кинжал под затылок. Тело Андреаса дернулось, но смерть наступила раньше, чем тот успел издать звук.

– Здесь нужно убрать. Труп – вынести и сжечь. Помойте руки и оружие, обработайте спиртом. Я пока спущусь и поговорю с Моникой и Акирой.

И Штефани, сцепив руки за спиной и переглянувшись со мной, тоже покинула мансарду.

Роккур брезгливо покосился на тело Андреаса.

Акира расположилась на диване, поджав под себя ноги и безучастно глядя в окно. Прострация. Рядом Адам деликатно обрабатывал ранки Моники – помимо рассеченных губы и скулы, обнаружился порез на руке. Викторию будить не стали, но вариации разговора со старшей Кремер репетировали. На столе горела парочка крупных свечей.

Штефани сидела в широком кресле напротив Моники. Я оперся о дверной косяк, поглядывая на улицу – в отдалении, у берега, виднелись отсветы огня.

– ..ты вновь пыталась шпионить и попала в передрягу.

– Я добывала материал! – слабо запротестовала Моника. Шайер многозначительно дернула бровью. – Если бы я не проследовала за Андреасом, вы бы поняли, что он заражен, сильно позже! А если внешние признаки не были бы очевидны? Или вдруг он обратился бы ночью, когда все спали? Вдруг бы он напал на Акиру?

– "Вдруг", "если", "бы": хватит сослагательного наклонение, Моника. Я не хочу слушать оправдания и не пытаюсь тебя обвинить. Я просто разбираюсь с итоговой ситуацией. Ты проявила бдительность – молодец. Но вместо того, чтобы предупредить караульных, пошла сама. А ситуация явно могла потерпеть пару минут.

– Но…

– Но что случилось бы с тобой, если бы рядом не оказалось Акиры? – хлесткий вопрос Штефани. Короткая пауза. – Что случилось бы с вами обеими, если бы Кристофер и Элиот опоздали? Ты высказываешь много предположений, пытаясь объясниться. Но я могу спросить с тебя ответы на большие предположения, – горгоновец помедлила. – Ты должна всегда просчитывать риски. И если решаешься на них – проявлять осторожность. А самое главное, ты должна быть уверена, что сможешь их потянуть. Пойми, Моника, между смелостью и безрассудством колоссальная разница.

– "Не бери пистолет в руки, если не готов стрелять", – проговорил я задумчиво. Адам, вскользь со всеми распрощавшись, ушел отдыхать.

Кремер молчала.

– Хочешь стать хорошим журналистом? – вдруг спросила Штефани у Моники, и я перевел взгляд с улицы на Шайер. – Знаешь, что отличает хорошего журналиста? Он живой. Потому что от мертвого прока не будет. Он ничего больше не расскажет. И все те тайны, которые он откопал, так и останутся тайнами – потому что их вновь закопают, но уже вместе с ним. Хороший журналист добывает материал и тихо уходит, чтобы не попасть под облаву или не стать жертвой праведной ярости того, из кого он сделал сенсацию. Хороший журналист держит дистанцию и остается осторожным. Он рискует, да, но делает это обдуманно.

– Откуда тебе вообще об этом знать? – шмыгнула Моника носом.

Заминка.

А я смотрел на профиль Штеф, которая даже в лице не переменилась. Просто выждала паузу.

– Я была знакома с несколькими потрясающими журналистами. И это были настоящие профессионалы своего дела. А теперь иди отдыхай.

Кремер покорно направилась наверх, а Штефани обернулась к Акире. Их диалога уже не слушал. Вышел на улицу – Акире явно комфортнее без моих ушей – и закурил. Поднял лицо к темному небу. Прислушался к себе.

Вышедшую Шайер заметил сразу, но не стал начинать разговор сам. Она подошла, молча перехватила сигарету из моей руки и сделала пару глубоких затяжек, прежде чем вернуть.

– Жаль Андреаса, – выдохнула она вместе с дымом. – Конфликтный, зараза, но у меня были на него другие планы. Он был прекрасным вариантом расходника, если бы нам пришлось кем-то жертвовать. Подушка безопасности, как бы цинично то не звучало.

– Если тебя это успокоит, то наши планы и здесь сошлись, – усмехнулся. – Но Гофман решил даже своей смертью поднасрать.

– Да. И наутро опять придется вести беседы. – Девушка прикрыла на мгновение глаза. – Иногда кажется, что это становится бессмысленным. Как Роберту хватало терпения?

Тихо. Лишь пронесшийся ветер и щебетание птицы где-то высоко в кроне деревьев.

Пахло дождем.

– Иди отдыхай. Вздремни хотя бы пару часов. Я прослежу, чтобы всё было спокойно.

– Льюис…

– У нас достаточно караульных, – затянулся до фильтра, следом отбрасывая окурок в лужу у занятого мхом крыльца. – Выпей таблетку снотворного, чтобы мысли не мешали, и поспи, – нарочно окинул Штеф оценивающим взглядом. – Тебе надо.

Темнеет рано. Ветер только усиливается – будто вот-вот сорвёт крышу резиденции. Ночь такая, что сна практически ни у кого нет. Но половина разбрелась по комнатам. Вторая – жмется друг к другу в общих залах, стараясь согреться. А я полуночничаю на импровизированной кухне, пока Морис забивает окна тканью, чтобы меньше продувало.

Варю кофе, буквально гипнотизируя взглядом мутную бодяжную жижу. Мысль поехать на Запад чисто ради того, чтобы выкопать пару кофейных кустов и организовать под них теплицу, уже не кажется глупой. Помешиваю закипающий напиток во второй джезве – в ней кофе побольше и зерна получше – и переливаю к термос, выловив бадьян.

– Мойше, – окликаю Конради через плечо и, когда он подходит, отдаю ему термос. – Отнеси, пожалуйста, Штефани.

Непогода не унимается.

Сажусь в скрипучее кресло, закидывая ногу на ногу. Делаю глоток обжигающего бодяжного кофе. Сейчас хочется кипятка. Прикрываю глаза, прислушиваясь к бушующему ветру.

Переждать. Просто переждать. А вот что конкретно – давно уже не шибко понятно.

Звуки шагов привлекают внимание, и я приоткрываю глаза.

Харрисон.

Он не смотрит в мою сторону. Целенаправленно идет к грелке, принимается наводить себе чай. Но напряжен. Взвинчен. Дышит глубоко и часто. Что он пришел закуситься со мной, понимаю еще до того, как анцербовец открывает рот. И без того всякое наше общение – вынужденное и натянутое. Мы оба знаем, что говорим сквозь стиснутые зубы. Причин этому больше, чем предостаточно.

– Долго еще будешь прожигать мне спину взглядом? – спрашивает Хафнер через плечо. – Или настолько не доверяешь? – в ответ лишь хмыкаю, отпивая кофе, и Харрисон оборачивается. – Как Штефани? Она после столкновений с адептами сама не своя.

Напоминает удар под дых.

Стискиваю зубы. Чувствую, как перекатываются желваки на щеках. Смотрю на Хафнера, практически не моргая:

– Нужно время. – Отвечаю коротко и туманно.

Потому что сам беспокоюсь. Потому что сам не могу найти вариант, как помочь. Потому что слов слишком много, чтобы их высказать, да и не Харрисону я бы предпочел это делать.

Потому что я вообще не хочу, чтобы он ее упоминал.

– Или расстояние, – отзывается он, отворачиваясь. Делает шаг в сторону, достает чашку. – Роберт как-то обмолвился, что предлагал ей дистанцироваться. Может, так действительно было бы лучше. – Молчу, и Хафнер продолжает. Голос его ровный, но в тоне чувствуется нажим. – Знаешь, я с ужасом вспоминаю скорее не тот период, когда мы были в плену Арчибальда, а когда вырвались. Допросы и боль, страх и неизвестность… Они не остались позади. Они преследовали воспоминаниями. И подстегивали её. – Я отставляю кружку с кофе на столик, покусывая внутреннюю сторону щеки. Понимаю, что Хафнер намеренно выводит из себя, но всё равно закипаю. А он дальше говорит, словно вслух рассуждает, а не намеренно выбивает землю из-под ног. – Тебе, пожалуй, повезло, что вы нашлись спустя какое-то время. Я помню её глаза в первые дни после того, как мы вырвались… Знаешь, Штефани ведь не хотела возвращаться в резиденцию. Не могу не вспоминать тот разговор, когда она предложила тебе свою машину и сказала, что с тобой могут отправиться желающие. И уж не знаю, как и зачем ты вынудил её вернуться сюда…