– Хули ты доебываешь, Харрисон?
Не скрывая неприязни. Низко, хрипло, практически утробно.
Ведь я не вынуждал её. И Хафнер прекрасно об этом знает. Нарочно поддевает. Нарочно, умный сучара, по больному режет.
Он оборачивается ко мне:
– Ей будет лучше вдали от Сообщества. Ей будет лучше, если она прекратит искать Говарда.
– Она не уедет, – перебиваю. – Сколько ты там её знаешь? Можно было и за время вашего нахождения в жандармерии понять, что Шайер не из тех, кто струсит…
– Сколько вас осталось? Горгоновцев? – теперь обрывает Харрисон. – Вы многих похоронили. Вы и в лучшие времена не отходили от могил, – сглатываю, вынуждая себе промолчать. Лишь выдыхаю через нос шумно, склоняя к плечу голову и щурясь. В висках стучит. – По Сборту видно, что он устал от похоронок. А ты? Не устал прощаться с товарищами? Не устал делать вид, что вы не боитесь смерти и готовы к ней? – анцербовец хмыкает. – Вы не можете защитить своих же сослуживцев. Хоть кого-то бы сберегли.
– Небеса, вы посмотрите, проповеди о спасении близких мне читает человек, который не смог никого спасти! Ладно мальчиком, Харри, но что насчет того, когда стал постарше? – мой черед ядовито усмехаться. – Знаешь, в пекло тех, кого ты бросил жнецам на расправу. В пекло "Анцерб". Где твоя сестренка, Харрисон? Где сейчас Ариса? – его лицо перекашивает, а я наклоняю голову ко второму плечу. – Именно. Ты не знаешь.
– Будем обмениваться остротами?
– Пока, судя по всему, они наконец не станут ножом под ребрами.
– А ты всё так же много говоришь.
– А ты всё так же строишь из себя спасателя.
– С тобой невыносимо вести диалог, – фыркает Хафнер.
– Оставь "красивые формулировки" для следующего раза, когда опять попробуешь играть в поборника справедливости. Мне хватает смелости тебе в лицо сказать, что я бы с удовольствием его разбил. Ты бы тоже не отказался сломать шею мне. Давай хотя бы в этом будем искренними: тебе не нужны со мной диалоги.
– Не нужны, – признается он сипло.
– Свидетелей вокруг нас нет.
– Нет. Но сложностей это не умаляет.
Пауза. Смотрим друг на друга.
– Боишься? – спрашиваю без задней мысли. Спрашиваю двусмысленно.
Чего ты боишься, Харрисон? Меня? Последствий? Своего гнева? Бессилия? Очередного проигрыша? Очередных мертвецов на руках?
Или это я боюсь? Последствий? Своих чувств? Слабости?..
Нужен лишь толчок. Маленькая искра, которая бросит вперед. И мы оба ждем.
– Скажи, Кристофер, – цедит Хафнер, – как дорого стоит горгоновская совесть? Сколько Главнокомандующий за нее платил?
– Моя совесть не бежала на Север и за женскими юбками не пряталась.
И это лучшая пощечина Харрисону. Я и в полутьме вижу, как он багровеет, выхватывая боевой нож. Вскидываю брови, не сдерживая душащего смеха:
– Ты настолько самонадеян? – подскакиваю на ноги, показательно отстегивая ножны и бросая их на кресло. – Это будет забавно.
Принимаю стойку, когда Харрисон бросается вперед. Отбиваю голыми руками его попытки меня пырнуть. Да, он стал ощутимо техничнее и сильнее с нашей встречи на Теневых берегах. Но недостаточно. Не в рукопашке уж точно со мной тягаться.
Уклоняюсь. Уворачиваюсь. Отражаю. По ощущениям – играю, как хищник с добычей. Перехватываю над собой его руку с ножом, бью пару раз в бочину и отскакиваю назад. Ведь мог выбить нож сразу. Ведь мог сразу уложить Харрисона на лопатки. Зачем оттягиваю? Хафнер двигается быстро. Приемы выполняет отточено. А я не могу перестать усмехаться. И когда первый раз получаю локтем в челюсть, только посмеиваюсь, утирая проступившую на губе кровь. Чувствую, что рассек и щеку внутри. Сплевываю. Маню анцербовца пальцами. Харрисон шумно делает вдох-выдох, мы принимаем стойку почти синхронно. Он ожидаемо делает движение первым. Рассекает воздух ножом практически у моей груди – успеваю отстраниться, – наступает.
Резким движением перескакиваю через стол, оказываясь со спины Харрисона, и выбиваю нож из его руки. Клинок отлетает в сторону. Я бью Хафнера по подколенной и следом со всей силы прикладываю его лицом о столешницу. Он падает, успевая выставить руки. Подхватываю стоящую на столе бутылку, одним движением разбивая ее и присаживаясь рядом с Харрисоном. Сжимаю волосы анцербовца, оттягивая его голову выше и приставляя заостренное горлышко к горлу.
И в этот же момент слышу отчаянное "Остановитесь!".
Поднимаю взгляд. Замершая в дверях леди Авдий.
– Кристофер! – вырывается у нее из груди, и она делает шаг навстречу.
– Стоять! – рявкаю, давя стеклом сильнее. – Иначе, клянусь, я вскрою его глотку прямо на ваши ноги!
– Кристофер!… – паника в ее глазах. Страх и мольба в тоне.
– Ни слова, леди Авдий!
Хафнер сипит, но вырваться не пытается. Я встряхиваю его, шипя у самого уха:
– Ну же, Харрисон, самое время что-нибудь сказать.
– Режь, – цедит он. – Я успел помолиться Матери напоследок.
Упертая скотина.
Но надеяться на то, что наша стычка оказалась тихой – бессмысленно. Потому что не успевают слова Харрисона затихнуть, как на пороге появляются еще двое. И мне лишь остается сцепить зубы, почти насильно заставляя себя оставаться на месте.
– Вы совсем сдурели?!… – Роберт не договаривает. Хмурится, дергает головой, а я невольно отвожу глаза от командира.
Потому что замершая рядом с ним Штеф бесстрастно смотрит на Харрисона. А затем поднимает такой же непроницаемый взгляд на мое лицо.
Глаза в глаза.
И без того тяжелое дыхание сбивается к хренам.
– Роберт! Штефани! – Харитина мечется, а Сборт словно заинтересованно ждет.
– Я вашего внука предупреждала. – Вдруг тихо произносит Шайер, и, коснувшись плеча командира, молча разворачивается и выходит из кабинета.
Роберт провожает ее взглядом. Выдыхает. Вновь смотрит на меня и Хафнера.
– Прекратить эти детские выходки, – говорит он одновременно с тем, как я отталкиваю Харрисона в сторону и рывком поднимаюсь.
Но Сборт ловит ту долю секунды между моим движением и его словами.
Я был раньше на эту гребанную долю секунды.
Роберт чуть щурится, и на его губах проскальзывает усмешка.
Хмарило. Первый весенний ливень начался к вечеру следующего дня. Он застал нас с Ансельмом во время возвращения с охоты, и мы вымокли, как собаки, и измазались, как свиньи. Небу точно брюхо вспороли: дождь шел плотной стеной, быстро превращая землю в непроходимую грязь. Не самая приятная прогулочка. Да и не самая удобная, чего уж. Вернулись, когда совсем стемнело. Нас самих – хоть выжимай, но семь подбитых пташек улучшали настроение.
Барабанило по окнам, шуршало по крыше. Мерный шум дождя убаюкивал. Погода в ночь перед отправлением располагала к полноценному отдыху. Практически все разбрелись по комнатам.
Пока мы с Блэком набивали вымокшие берцы бумагой и пытались пристроить их ближе к разведенному очагу, Сара, сидевшая за грубым деревянным столом, чертила схемы-напоминалки подъезда к Мукро – занимала свободное время полезной задачей. Харлан примостился невдалеке от нее и, по моей просьбе, нарезал бумагу для самокруток.
Норман развалился в кресле в другом конце комнаты, попивая травяной чай с самым пренебрежительным выражением лица. После смерти Роберта Роудез еще ни разу не притрагивался к алкоголю. Никто из горгоновцев внимания на том не акцентировал, пока сам Норман не отшутился, мол, возьмет в следующий раз фляжку, когда обострится аллергия на пыльцу. Отшутился вымученно. Но даже в таком формате это был добрый знак.
Потрескивал огонь. Со второго этажа доносились приглушенные голоса. Ансельм стянул с себя свитер и, выжав с него воду в ведро, пытался развесить на импровизированной сушилке. Я, наплевав на липнущую к телу мокрую одежду, первым делом раскладывал сушиться табак. Приоритеты должны быть расставлены правильно, и помня, как часто судьба подсовывала хер вместо сигарет на полках, я просто не мог рисковать.
Я услышал дрогнувшее "ой!" Сары и резко обернулся. Саймон вынырнул из-за её спины и, практически ластясь, присел на корточки рядом с ней, кладя подбородок на стол и протягивая Карани букетик мелких желтеньких цветочков. Мы с Норманом, опешившие и напрягшиеся, переглянулись. Сара невольно отстранилась от Аролы, когда тот улыбнулся:
– Тебе нравятся стихи, которые нашептывает дождь? Кап-кап-кап. Небо не плачет, оно поет…
И прежде, чем успела ответить побледневшая Сара, прежде чем подорвавшиеся мы с Норманом успели сделать шаг, перед Карани выступил Харлан, закрывая горгоновца собой от Саймона.
Тринадцатилетний Харлан, боявшийся Аролу и избегающий всякого с ним взаимодействия.
