Диана Ва-Шаль – Зарево. Фатум. Том 2 (страница 14)

Страх – естественное чувство. Даже здоровое. Не испытывают страха только круглые идиоты, к которым я себя не причислял. Но годы службы научили любые страхи скрывать и от самого себя, и уж тем более никогда их не транслировать. Но жнецы… Нет, горгоновское нутро скорее разжигало жажду охоты.

– Жнецы – это крысы. А крыс змеи едят, – ответил я без тени лукавства. – Иди спать, Саймон. Тебе тоже следует отдохнуть перед переговорами.

Уходя, я столкнулся в коридоре с дежурившим Ансельмом.

Сделал еще круг вокруг поместья. Той ночью так и не уснул. Не смог. После странного разговора с Саймоном у меня появилась еще более неестественная компания, нежели адепт: Харрисон Хафнер. Уж никогда не думал, что жизнь посадит нас друг против друга с парой сигарет и литром паршивого разбадяженного кофе. Но так вышло.

С нашей встречи на Теневых берегах Хафнер постарел. Не внешне, нет. Но в глазах читалось, как имела его жизнь после падения "Анцерба". Полтора года в бегах – по подвалам и закоулкам. Прячась в тенях, скрываясь от вездесущего ока Трех, с грузом ошибок, просчетов и человеческих жизней. Полтора года на пороховой бочке, боясь за жизнь сильнее прежнего. Названные террористами, потому что эти недореволюциионеры с терракотовыми штандартами проиграли. Если бы выиграли – стали бы освободителями от гнета монархов. Может быть. Значения то больше не имело. Но передо мной сидел мужчина, так же, как и я, преданный своим идеалам. Готовый за них бороться и за них умереть. Но если раньше Хафнеру не хватало жесткости, то теперь крепости явно прибавилось.

Первое время говорили сквозь стиснутые зубы. Оба. А еще старательно избегали слов о грядущих поездках. Не вспомню, как речь зашла про начало апокалипсиса в Северных землях. Если на "Горгону" последствия эпидемии обрушились лавиной, то Харрисон стал свидетелем ее зарождения. Того, как люди старались сдержать оживший – во всех смыслах – кошмар. Как пала верхушка правительства Севера. Как без центрального управления разваливалась оборона и защита. Как гражданские, не дождавшись помощи столицы, старались помочь себе самостоятельно. Чистка не помогала. Жнецы и не пытались. Они не сдерживали инфекцию. Они сдерживали информацию и слухи. Перепуганные выжившие, не понимающие, что происходит, впадали в крайности. Религиозные процессии, попытки взять от жизни, которой не было, всё. Мародерство, столкновении и стычки, рейды на правительственные объекты и баррикады от мертвецов, заполонивших улицы.

Люди пытались остановить распространение инфекции своими силами. Странной, чуждой, неестественной, пугающей до архаичного ледяного ужаса. Способ убивать восставших мертвецов нашелся методом проб и ошибок, хотя превращать башку в кашу было вполне логичным. Я помню, как сам допер до такого варианта, когда судный день пришел в °22-1-20-21-14.

Харрисон говорил о том, как поначалу огромное количество мертвецов – уже дохлых, – заполнивших улицы, старались хоронить. Из гуманности, из попытки ограничить распространение трупного яда, из банальных попыток остановить Северную заразу. Но останков было слишком много. Вскоре их стали скидывать в огромные ямы и котловины, присыпая землей. Слой за слоем. И ситуация тем лишь ухудшалась. А потом их начали растаскивать животные. Для них людская зараза стала просто летальной. Уж лучше так. Ни нам не опасаться инфицированных животных, ни им не страдать в монструозной трансформации.

Хафнер рассказывал о том, как сначала решил спасать только свою семью, но не мог смотреть на погибающих людей, нуждающихся в помощи. Как уводил выживших в безопасные места – а по улицам какофония звуков. Она окутывала со всех сторон. Где-то кричали разрываемые заживо. Где-то пьяный смех прерывался страстными стонами – разные способы провести последние часы на земле, – а рядом слушались Песни Матери. Тут же – крики матерей с младенцами на руках. Безутешные рыдания и искренние проклятия. Самые честные признания и самые искренние мольбы о прощении.

И небеса, ставшие красными от огня.

– Знаешь, Оберг так хотел увидеть Государство свободным, – сказал Харрисон, впервые, пожалуй, упомянув своего деда, – но я рад, что он не дожил до этого дня. Непомерная цена за свободу от Трех. У Оберга остался светлый образ прекрасной утопии, не омраченный суровой действительностью. Незнание лучше подобного разочарования.

– Я бы предпочел разочарование, – пожал я плечами, выпивая залпом горькие остатки кофе вместе с гущей. – Не люблю питать иллюзии.

3.1

Близится вылазка на территорию западной части Вириданских болот, и мы готовимся бешеными темпами. Горят работой все, даже те, кто непосредственно в поездке принимать участия не будут. Резиденция будто оживает после долгой спячки. Новая кровь добавляет бурления – появление в наших рядах анцербовцев, чьи личности не смогли долго храниться в тайне, порядком взбудоражило. В целом – на пользу. Харди переключается в своем стремлении завязывать горячие споры на Харрисона. Разношерстный коллектив становится еще более пестрым, но ощущение жизни придает сил.

Отношение к Хафнеру разное. Кто-то демонстративно игнорирует, кто-то восхищенно посматривает в его сторону, кто-то недоуменно пытается расспросить у знающих, что это за хер такой и почему столько внимания приковано к его персоне. В общем-то, идеальная иллюстрация всей деятельности "Анцерба": найдутся и сочувствующие, и восторженные, и осуждающие, и безразличные.

Как однажды сказал Харрисон Роберту: "Нас считали террористами, потому что мы проиграли. Если бы выиграли – стали бы героями и освободителями". Горгоновский командир пожал плечами: "Да. Стали бы. Но вы проиграли".

Харитине же на общественное мнение и взгляды в её сторону абсолютно плевать: она чувствует себя превосходно. Любое утро, какой бы ни была погода, начинает с сигареты и чашечки кофе на портике резиденции. Каждый вечер завершает бокалом красного полусухого – и мы стали свидетелями самого искреннего во взаимоуважении дуэта анцербовца и горгоновца: компанию леди Авдий то и дело составляет Роудез, и они могут часами сидеть у очага, попивая вино. Штефани шутит, что вскоре начнет ревновать Нормана. Но тот слишком верен Шайер и раз за разом возвращается с новыми сплетнями.

Элиот и Ансельм быстро вливаются в горгоновский трудовой ритм, и видно, насколько довольны хотя бы в таких условиях и в таком статусе поработать под руководством Сборта. Блэк опытен, и в разработке планов исследования Вириданских болот он оказывается крайне полезен – все-таки командир разведывательного взвода, ничего не попишешь. Роккур, каждый день просыпающийся самостоятельно в половине пятого утра, становится главным ответственным за рассветные дежурства. Норман принял привычку Элиота особенно благосклонно, хотя и посматривал первые недели на летчика если не с недоверием, то с явным непониманием.

Самир и Морис жадно учатся у горгоновцев – сначала просто носились за нами по пятам, "подглядывая" втихую, а потом, когда Роберт вдоволь насмеялся, получили добро от командира на "консультации" и тренировки.

Состояние Штефани… Неоднозначное. Переживаю не только я. Горгоновцы стараются не донимать, но присматриваем постоянно. Мы можем только догадываться, что осталось недосказанным о том периоде, когда девушка покинула резиденцию… Но теперь она дома. С семьей. И после того, как её официально назвали горгоновцем, всё стало на свои места. Как должно быть.

И она больше не бежит от меня. Не знаю, хорошо ли то, что мы падаем в бездну – но падаем вместе. Временами мне кажется, что Роберт догадывается. Но, хвала Матери – молчит. А я просто смирился. Даже зная, к чему всё приведет, я бы не прожил иначе. Даже если Небеса предложили бы – не стал бы ничего менять. Уж если мне сгореть – сгорю дотла.

Снег вихрится. Мороз заползает в резиденцию. От ледяной зимы не укрыться. Пожалуй, впервые за много лет на мгновение задумываюсь о том, что не прочь был бы оказаться в Штиле или – сам не верю – в Мукро. Я пока не особо хочу сдохнуть от холода, а по ощущениям замерзают и кости.

Раскуриваю самокрутку, бросая взгляд на часы – подвисают; скоро, наверное, совсем идти перестанут. Готовлюсь к караульной пересменке. Вокруг белым-бело. Штефани нашла достаточно поэтичное объяснение ранней и суровой зиме: мир погрузился в траур. Не поспоришь. В белое оделась земля, деревья, резиденция, само небо… Стэн поднимается на крышу раньше планируемого. Передает мне термос с кофе – Моника с Акирой поднялись рано и уже что-то выдумывали на кухне, – а затем с тяжелым вздохом обводит округу взглядом.

– Утомляет это всё, – произносит он негромко. – Мне кажется, я никогда еще в жизни так не ждал тепла.

– Я тоже, – соглашаюсь неожиданно для себя. – В пекло. И это переживем.

– Конечно. И будет у нас охереть какой эпичный послужной список. "Закаленные боями, апокалипсисом и херовой кучей людей-идиотов".

– Собственно из-за последних дерьмо обычно и происходит.

– И не поспоришь.