Диана Ва-Шаль – Зарево. Фатум. Том 1 (страница 19)

"Возможно, ты успел два года назад увидеть мой прямой эфир с подорванной "Анцербом" плотины, который жнецы снесли практически сразу же", – подумала, но озвучивать не стала. Лишь пожала плечами:

– Прошлое призрачно, а будущее эфемерно. Какая разница, когда мертвецы разгуливают по миру, и кажется, что впереди лишь больший мрак? Да и не стоит забивать голову лишними лицами, – Харрисон поднял стакан к свету, намеренно рассматривая переливы бликов на гранях стакана. – Утром мы с Морисом вероятнее всего покинем вас. Я пока не готова отправляться на Запад.

– До утра многое может перемениться.

И вновь обратил пронизывающий взгляд ко мне, не скрывая заинтересованности, а я не могла отделаться от мысли: передо мной очередной человек, бывший слухом, призрачным образом, почти легендой на шепчущихся устах. Живой и настоящий. Совершенно обычный. Под глазами его залегли голубые тени, потрескавшиеся губы были искусаны. От Хафнера в один момент веяло уверенностью и сомнениями, непоколебимой волей и внутренней несвободой. Такой же противоречивый, как и организация, которая вспыхнула и погасла на Западе. Двойственный, как и "Анцерб".

Взгляд мой скользнул ниже, замер на белой полоске шрама.

Крис лишь единожды упоминал (да и то мельком), как находился в плену у "Анцерба". Вскользь об этом сегодня сказала Харитина, может нечаянно, а, может, намеренно проронив, что допрос вел Харрисон. На секунду воображение подбросило десятки вариантов того, что могло тогда происходить, как Льюис себя вел, как вырвался.

– Штефани? – вопрос Харрисона вывел из оцепенения.

Сделала еще глоток из стакана, отворачиваясь от мужчины.

– Старый шрам на твоей шее. Были веселые деньки? – сориентировалась быстро.

– Бывали.

Его пальцы едва заметно постукивали по стеклу, взгляд время от времени задерживался на моём лице – не дольше, чем нужно, но достаточно, чтобы я это почувствовала. Харрисон начал говорить медленно: размышления о поиске свободы, о борьбе за справедливость. Общими фразами, свойственными и для Штиля, и для Севера – будучи в резиденции я начиталась подобных трактатов и заметок вволю, ведя беседы с Робертом, наслушалась рассказов о речах "освободителей"; я и сама когда-то давно, в другой, в чужой жизни, по которой прошел уже траур, писала такими общими аллюзивными метафорами, – и было непонятно, делился ли он личным или сплетал из общих образов осторожную приманку. А возможно и прощупывал такими обтекаемыми мыслями мою реакцию, старался разглядеть в эмоциях отношение к прошлому, разгадать, какую роль могла играть и чем жила. В его манере говорить скользила собранность человека, который не спешит раскрывать карты.

Что Харитина, что Харрисон жонглировали словами, пытались манипулировать – они крепко держались за то, чем жили прежде, и не нужно было знать об их принадлежности к "Анцербу", дабы заметить это. По ним было видно, как часто они оглядываются назад, думая, что ушедшее до сих пор значимо.

Или это для меня прошлое стерлось? Или просто то прошлое, перестало быть моим?

Я понимала отчасти, почему Хафнер и Авдий не отпускают "Анцерб". В своей борьбе за лучшую жизнь он стал символом для многих, и его история прошла сквозь границы городов – не смогли удержать ее Трое, не смогли стереть в момент зарождения жнецы. Смутные воспоминания нашептывали, что когда-то и для меня это было значимо, что когда-то в душе жило больше сопереживания терракотовой организации, нежели отторжения. Но глядя теперь на Харрисона, я видела уставшего человека, сердце которого запутано в сетях мнений и ожиданий других.

Хафнер старался увлечь в разговор, а я не могла выкинуть из мыслей образ Льюиса. Он остался далеко. И, наверное, я никогда больше его не увижу. И это мой выбор. Но отчего так больно?

Перевела тему, увлекла Харрисона в разговор о Сообществе. Мне нужны были подсказки, дополнительные сведения, новые подробности с первых уст: куда еще расползлась эта зараза? Чего они хотят? Неужели нет ничего, кроме нечеловеческой злобы и агрессии? Харрисон в словах был осторожен, словно каждую фразу предусмотрительно проговаривал в мыслях, прежде чем озвучить. Анцербовец старательно избегал причин, по которым он с группой выживших оказался где-то в Центральных землях, лишь вскользь упомянул, как менялись города в поисках провизии, мест для лагерей и призрачного намека на то, что эпидемия хотя бы куда-то не добралась. Как им встречались люди, спасающиеся в административных сооружениях, укрытиях баронов и бункерах градоначальников… И ромбические символы.

Помню, как мужчина напрягся, как дернулся его кадык, а глаза, словно остекленевшие, уперлись взглядом в противоположную стену. Хафнер замолчал на время, а потом, перескочив какой-то промежуток времени в своих воспоминаниях, поделился, как он и еще шестьдесят четыре человека, будучи на стоянке близ границ Рубежей оказались захвачены врасплох. Адепты Сообщества налетели с рассветными лучами: попытка оказать сопротивление вывела фанатиков из себя, и они устроили резню. Сухой сжатый пересказ Харрисона делал произошедшее еще страшнее. У меня пошла дрожь по телу.

– Скольким удалось спастись? – спросила севшим голосом.

– Двадцать два человека, – ответил он тихо. – Адепты не жалели никого: дети, женщины. Все без разбора. Я до сих пор помню и эти лица, и не могу простить себе, что не смог предотвратить смерти. Хуже было только родителям, что потеряли своих дете… – и оборвался. Повернул голову ко мне, и в непроницаемом лице мелькнуло подобие сожаления. – Прости. Не лучшая тема.

– Я сама завела ее, – качнула головой, отворачиваясь и глядя на стакан в моих руках. Под ребрами тоскливо скреблось.

Мы провели несколько часов с Харрисоном, погруженные в неспешные разговоры, а затем я лишь на мгновение закрыла слипающиеся глаза. Когда открыла их в следующую секунду, то даже поморщилась от яркого света.

Заснеженное бескрайнее поле. Белое небо. Мутная линия горизонта, теряющаяся в светлой дымке. Вокруг бесконечное серебристое полотно без единого пятна цвета – и нет ни звука, ни дуновения ветра, ни даже холода. Мои шаги тоже неслышные, невесомые; я не сразу поняла, что вовсе иду. Из ниоткуда. В никуда. Тишина настолько всеобъемлющая, что движение собственной крови по венам чудилось страшным грохотанием, удары сердца – грозным мифическим тараном, стремящимся пробить грудную клетку. Смутное предчувствие зазмеилась по телу. Уже видела что-то подобное, что-то чувствовала… Подняла глаза к перламутровому пыльно-серому небу. Снег валил крупными хлопьями. Медленно. Бесшумно. Кружился, оседал на мои волосы, плечи, руки.

Руки. Опустила на них взгляд. Вместо длинных перчаток до локтя – яркая алая кровь. Горячая. Липкая. Оплела пальцы и ладони, размазалась по предплечьям. А вместо ужаса или страха во мне – поглощающая чернота в грудной клетке, где царила еще большая тишина, нежели вокруг. Кровь капала с пальцев на белоснежный снег. Ударялась о кожу начищенных ботинок. Легкая боль пульсировала где-то в плече. Хлопья снега становились всё больше, всё пушистее, всё дольше зависали в воздухе.

Я подняла глаза от рук к пустому горизонту, но внезапно увидела высящееся надо мной здание резиденции. Полуразрушенное. Заплетенное мертвым засохшим плющом. Серыми пятнами лежала на стенах копоть. Укутывал не то снег, не то пепел. Несмелым шагом я взошла на ступени. Распахнула тяжелые двери; те раскрылись без единого звука. Белый свет скользнул по мраморному полу, по искусаному контуру рухнувших стен. Гробовая тишина. Никого нет. Словно тысяча лет прошла, и я лишь призрак, гуляющий по таким же фантомам прошлого.

Мне не хотелось подниматься по парадной лестнице, чтобы взглянуть с высоты отсутствующего второго этажа на пустующие просторы. Мне не хотелось сворачивать в правое крыло в любопытстве узнать, льется ли еще болезненный желтый свет из-под дверей – ведь такой образ никак не мог быть настоящим, всё обостряла игра воспаленного сознания, художник-страх; значит до сих пор жутковатое свечение должно быть написано. Я сразу побрела влево – туда, где располагались горгоновские комнаты. Где когда-то были люди, что мне дороги.

Здесь почти всё, как раньше. Что дальше – не важно? Давно ведь уже перестало быть важно. Очень давно, задолго до эпидемии, до игры в оппозицию, до журналистской безрассудности.

Я открыла дверь в кабинет Роберта, но вместо ожидаемой комнаты – больничная палата. Пустая кровать. Льющийся яркий солнечный свет. Оставленные вещи.

Боль не утихла. Она никогда не утихала.

Сделала шаг назад. Слезами застелены глаза. Я не могла, даже на мгновение. Можно ли было сжечь, перерезать, задушить всё, что осталось от истерзанной и израненной окровавленной души? Можно ли было залечить, залатать? Можно ли было выбрать не чувствовать вообще ничего?

Так много лет было неважно, что дальше. Неоправданный риск стал привычным. А потом на останках тлеющего мира вдруг обнаружился новый смысл. И, боясь вновь потерять, сбежала. Оставила. Предала. Хотя обещала остаться, даже если всё начнет рушиться.

Потолок исчез. Крупными хлопьями валил снег. Я прошла по коридору в комнату, где жила вместе с Норманом и Сарой, где жила рядом с Крисом. Открыла со страхом дверь – но там обнаружился тот же кабинет, что и раньше, и только пеплом укрылись кровати и стеллажи, притащенные картины и цветочные горшки. Кардиган Нормана валялся на полу. Словно серое пятно. Теплая шаль Сары висела на дверце шкафа полупрозрачной тенью. Вещи Роудеза и Карани точно обратились в камни, но не было ничего, что указывало бы на Льюиса. Ничего, что могло бы напомнить Криса.