Диана Ва-Шаль – FIDELITAS (страница 3)

Я знал подспудно, что Дэниел вышел побеседовать со мной без посторонних глаз, потому что во время третьей отработки серьезно ошибся: повёл звено не тем маршрутом, и условная “мина” накрыла сразу половину группы. На полигоне отыграли как “все мертвы”. Слова оглушили, конечно – Беннет, наблюдая за учениями с рубки, комментировал, не стесняясь в выражениях и не сглаживая углов, – но я, почему-то, не остановился и не перестал “разыгрывать” сценарий: довел урок до конца и донес флажок в условленное место, миновав, как умел, преграды. Кто-то из наблюдающих с моих финтов посмеялся, конечно, но меня это не столько заботило, как восемь гипотетических трупов на моей совести.

Беннет, попыхивая сигарой, которую держал зубами, медленно подошел. Почти безынициативно, словно от безделья. Я не начинал разговора. Он тоже не торопился. Смотрел на меня и пускал дым, а затем вдруг снял со своего ремня складной армейский нож и протянул его мне:

– Считай это небольшим подарком, – сказал Беннет, не успел я и рта открыть. – И напоминанием.

– О чем? – неуверенно забрал протянутый нож, следом открывая его и ловя отражение собственных глаз в педантично отполированной стали. На пяте под насечками были выгравированы две буквы: “Д.Б.”

– Иногда что бы ты ни делал и как бы ни старался, исход получается дерьмовым. Но это не значит, что ты сам дерьмо.

– Я могу спросить: речь идет про мою подготовку или про твое решение взять меня в “Горгону”?

Только после того, как договорил, осознал, насколько дерзновенно и оскорбительно-обвинительно могли прозвучать слова. Но не успел ни извиниться, ни объясниться, потому что вместо ответа Дэниел, не повышая голоса и не меняя интонации, спросил:

– Понял, где проебался на полигоне?

– Да, – спустя паузу.

– Уложил мне половину группы, Роб, – продолжил издевательски-деликатно давить Беннет.

– Да.

– И при этом даже не остановился рядом с “павшими”, а попер дальше тащить флажок… – я обернулся на усмехающегося горгоновца, возвышающегося надо мной, сидящим на земле. Тот сделал глоток кофе и, придирчиво осмотрев пепел на сигаре, будто не к слову продолжил. – Первая часть отработки, тут и говорить нечего, говно какое-то: где-то на грани между “капитально облажаться” и “запороть всё к хренам”. Но что до финиша дошел – молодец. Так и надо. Даже если все полягут, до конца дойти долг велит, – и вновь Беннет перевел взгляд на меня. – Тебе может показаться, что ты потерян, но от рефлексов так просто не избавиться. Ты привык к хаосу. И привык в хаосе работать, оставаясь собранным. А еще ты просто не обращаешь внимания на то, как замечаешь мелочи: жесты, интонации, странные детали на местности. Но со стороны это, поверь мне, заметно. Как и то, как в дальнейшем свои наблюдения неосознанно используешь. Стрелять, штурмовать и держать оборону научить можно, но вот умение улавливать тонкости, проницательность к микросигналам просто так не поднатаскаешь, тут важно чутье, которое у тебя, Роберт, есть. Сколько ты проработал военным корреспондентом, гм?

– Чуть больше пяти лет.

– Неплохое подспорье.

– Пытаешься меня подбодрить?

– Я уже говорил, что ты слишком высокого обо мне мнения, – усмехнулся он, пуская дым густым облаком. – Не приписывай мне излишней душевности, – помолчал мгновение, въедливо смотря в мои глаза. – Ты быстро учишься. Но нужно быстрее. Ошибка, если её не исправлять, превращается в привычку. А привычку потом приходится выбивать силой. Цена ошибок – кровь, а возможность того, что жизнь даст шанс на вторую ошибку – роскошь. Принимай решения из расчета единственной попытки. Осторожно, но не ссыкливо.

– Хорошая мотивация.

– Нахер мотивацию, Роб! Это злобная сука, которая может тебя неплохо поиметь, кинув в самый неподходящий момент. Дис-цип-ли-на, – и каждый слог Беннет отмерил ударом ребра ладони о ладонь. – Только дисциплина. Ты можешь подпитывать ее “мотивацией”, “хорошим настроением” и прочим дерьмом. Но костяк должен держаться на постоянстве и всём сопутствующем. Только так сможешь играть в долгую. Только так сможешь оставаться на ходу, когда силы иссякнут, а жизнь подбросит выбивающего почву из-под ног говна.

Я тяжело выдохнул, опираясь локтями о колени.

– Ну, да, на “подбодрить” не сильно тянет, – проговорил размеренно, с различимой иронией, и закашлялся, пытаясь выбить из себя песок, которого вдоволь за сегодня наглотался на полигоне. А Беннет довольно хмыкнул.

Он дождался от меня хотя бы какой-то эмоции.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Бесконечное падение. Да, примерно так это ощущалось. Внутри рушилось, летело ниже и ниже, давило к земле, а из-за того, что упорно старался удержаться на ногах, качало из стороны в сторону. В ушах продолжал стоять звон. На губах металлический вкус крови мешался с землистым – от пыли, копоти. Прогоркло во рту. Разбитый нос не различал других запахов, кроме тяжелого железистого…

“Пророка ранили, повторяю, Пророка ранили! Нам нужно прикрытие с востока!”

Если попытаться быть откровенным, то после смерти Беннета я пришел в себя далеко не сразу. Сидел на какой-то горячей амбразуре, растирая кровь с мазутом между пальцами. Тупо смотрел себе под ноги. Слушая, как птичьи перепевки идут вразнобой с продолжающим звучать внутри черепной коробки фантомным эхо от перестрелки. Я дышал. Рвано и сипло. Я не думал. Пустота. В голове, в груди, вокруг. Везде. Даже страха не было. Паники не было. Я просто не мог поверить, вот и всё. А раз не мог поверить, то и не мог реагировать.

“Хей, Роб, ты уж извини, я обещал дать тебе время освоиться и подготовиться. Обманул, походу. Я ведь помру здесь сегодня. Не-не, не пытайся переубедить, я еще умом не двинулся, адекватно расцениваю. В пекло всё, мы до конца поборемся. Это вопрос чести. Я горгоновец, я командир, и я не уйду с поля боя. “Горгона”, прием! Слушай мой приказ…”

Беннета серьезно ранили, но он до последнего оставался в строю. До последнего держал оборону и отдавал приказы, успевая грубо шутить. Можно ли было его спасти, если бы Дэниел дался врачам? Если бы его увезли в полевой лазарет? Горгоновский медик – тогда им была талантливая Вивьен Сормен (“Горгоне”, вообще-то, всегда до безумия везло на толковых медиков, вытягивающих своих нерадивых собратьев по оружию практически с того света) – ответила отрицательно. Она сказала, что Беннет держался последние мгновения на чистом адреналине, упрямости и злости. Тело отказывало. Дух упорствовал. И потому умер Дэниел даже для самого себя удивительно внезапно. Я помню, как он активировал пульт детонатора, отшвырнул его небрежно в сторону, пока в паре кварталов от нас прокатилась череда взрывов, и буро-черные шапки дыма и огня взметнулись над крышами. Обернулся, приказал Баллеру и Нилу пойти на перехват, махнул горгоновскому снайперу сменить позицию. Хлопнул, смеясь, Азалину по плечу, пытающуюся убедить его ехать в медпункт. Повернулся ко мне, подзывая, сделал шаг навстречу: “Роб, ты не видел мою сигару?”.

И рухнул замертво. Упал вперед.

“Дэн!”. Вскрик Азалины. Несколько горгоновцев, мгновенно подлетевших к телу Беннета. Замешкавшие остальные. Давящий пульс в моих ушах. “Мертв. Пророк мертв.” И поднятые на меня глаза. Такие же перепуганные, как и, уверен, мои собственные.

Прокручивал в голове первые отданные мной приказы. Не знаю, как голос не дрожал. Не знаю, как вообще тогда сориентировался. Я просто попытался думать так, как думал бы Дэниел. Пытался понять, что говорил бы он.

“Накройте его тело. Нил, Баллер, на перехват, бегом! Мэрибель, отправь в штаб сообщение о смене командования, пусть доложат Главнокомандующему. Хавьер, мне нужны данные камер видеонаблюдения на пересечении третьей и четвертой улиц. Карлос, посылай дронов, пора вывести из строя БТРки. Азалина… Прикрой меня”.

Садилось солнце. Я слишком долго просидел на той амбразуре, боясь идти к “Горгоне” и смотреть в их глаза. Но поднялся, потому что знал – они лишились Беннета, и в моих теперь обязанностях было не дать им рухнуть в болото горя. В моих. Самому с трудом в этом болоте не захлебывающемуся. Скорбь накатывала волнами, а я был должен держать ее в клетке, не позволяя расплескиваться.

Дэниел не многому успел меня обучить, но за те шестнадцать дней одно я усвоил точно: у горгоновцев нет времени оплакивать павших. С ними прощаются позже, когда битвы окончены.

Потому что мертвые слепы к нашим слезам, и тоска никого не возвращает к жизни. Потому что думать нужно о живых. Потому что самому нельзя оступиться из-за горя.

К горгоновцам я пришел, когда смог контролировать дрожь голоса, чтобы для других она не была заметна. Моей растерянности и страха им не следовало видеть.

Беннет слишком много поставил на меня. Я не имел права его подвести.

Я никогда не любил лгать. И потому мне пришлось самому верить в то, что делаю.

СТОЛИЦА

Жизнь менялась слишком стремительно. Наверное, даже хорошо, что меня захватило в этот водоворот срочных дел, и я не оставался наедине с собой, менял людей и города, не успевая цепляться за ускользающее прошлое. Что Запад – любимый Запад – тоже остался в стороне, ибо в противном случае всё равно окружил бы воспоминаниями и перебрасывал назад.