Диана Шнайдер – Право на тишину (страница 2)

Дверь захлопнулась, отсекая Айрис обратно в тихий, пахнущий стариной и теперь еще — чужим конфликтом — подъезд.

_____

В тот вечер Айрис лежала в дедушкиной кровати, слишком большой и жесткой, прислушиваясь. Тиканье старых часов в гостиной, отсчитывающее секунды покоя. Скрип паркета, остывающего после дня. Ее собственное дыхание. И вдруг – грохот. Звонкий, как будто что-то металлическое упало на пол за стеной. Прямо за изголовьем ее кровати.

– Ты опять за своё?! Опять всё просрал! – голос Шэрон исказился визгом. – Где деньги? Где, я спрашиваю?!

Ответа не было слышно. Только низкое, нечленораздельное бормотание мужского голоса.

– Не смей на меня так смотреть! Я тебе всю жизнь на это свинство… – дальше поток слов сливался в неразборчивое, яростное шипение.

Потом – звук шлепка. Не пощечина, а что-то более мягкое, приглушенное. Или это была книга? Игрушка? Айрис замерла, вцепившись в одеяло. Сердце колотилось где-то в горле. Она не дышала, всем телом вжимаясь в матрас, становясь меньше, незаметнее. Тишина, наступившая после, была страшнее криков. Она была густой, тяжелой, полной невысказанных угроз. Айрис лежала, уставившись в потолок, где свет фонаря с улицы рисовал бледный узор, и ждала. Чего? Повторения? Извинений? Плача Эмми? Но было только молчание. Такое громкое, что в ушах начинало звенеть высоким, тонким звоном. Она пролежала так, не шелохнувшись, до самого рассвета, когда первые грузовики на Виктория-Роуд разорвали ночь на части.

_____

Месяцы спустя кошмар обрел рутину. Он стал фоном, саундтреком к ее жизни. Айрис пыталась работать – статьи требовали концентрации. Но как сосредоточиться, когда за стеной начиналась драма о пропавшей пачке сигарет или разбитой тарелке? Её собственный мир сузился до размеров дедушкиной квартиры. Теперь звуки за стеной диктовали расписание. Если там был скандал — она замирала, работа стопорилась, пальцы застывали над клавишами. Если наступала передышка — она спешно пыталась вгрызться в текст, пока тишина не взорвалась новым витком. Она стала отменять редкие встречи с друзьями, ссылаясь на дедлайны. Еженедельные совещания с редактором, мистером Эдгаром, в уютной, пахнущей корицей кондитерской в центре, превратились в пытку. Его спокойное бурчание о новых трендах в публицистике на фоне общего, благополучного гула кафе казалось ей сюрреалистичным. Как они могут говорить о цвете плитки, когда за её стеной поселился этот новый, всепоглощающий шум? Она ловила на себе взгляды, ей казалось, что все видят на ней клеймо — клеймо того, кто слышит, но молчит. Возвращалась домой, к своему тихому форпосту, с едким чувством вины и горьким облегчением одновременно. Квартира Арчи больше не пахла только стариной и порядком. Она пропиталась ожиданием. Каждый скрип паркета, каждый удар батареи заставлял её вздрагивать. Она ловила себя на том, что разговаривает с портретом деда на комоде: «Что делать, Арчи? Вызвать полицию? А потом? Она ведь дверь откроет. Увидит меня. А что, если он там, этот молчаливый муж? Что он сделает, когда уедет наряд?» Портрет молчал. И она молчала.

Ее собственный блог, «Медленные маршруты», был ее гордостью, она ласково его приобщала к «общим делам». Место, где она писала о забытых винтажных магазинчиках, о способах заваривать чай в походе, о красоте старых, потрепанных вещей. Ее аудитория – несколько тысяч таких же ценителей тихой, осознанной жизни – росла медленно, но верно. Именно там, в своём блоге, в порыве отчаяния после очередной бессонной ночной перепалки, которая помешала ей закончить статью, она создала новую категорию. Назвала ее почти юридическим термином: «Право на тишину». Первый пост был сухим, почти клиническим: «Соседи за стеной ведут себя неадекватно. Шум после 23:00 почти ежедневно. Есть ребенок. Есть собаки. Чувствую себя заложником ситуации. Что делать, кроме как вызывать полицию, что лишь усугубит конфликт?» Она нажала «опубликовать» и почувствовала стыд. Это было вынесение сора из избы. Предательство неписаного кода частной жизни. А на утро под постом были десятки комментариев:

«Боже, я думала, я одна такая. У меня сверху топают как стадо слонов с 6 утра».

«Вы не представляете, как я вам сочувствую. Это выматывает душу».

«Я думала, я одна схожу с ума от этих звуков. Спасибо, что озвучили».

Она читала их с растущим ужасом и… облегчением. Айрис не была одинока в своем аду. Ее личная тюрьма оказалась частью огромного архипелага таких же островов отчаяния. С того момента посты в «Праве на тишину» стали регулярными. Она уже не спрашивала совета. Она фиксировала.

Запись от 12 марта:

«Сегодня война началась в 15:47 — я смотрю на часы каждый раз, это уже рефлекс. Повод, выловленный из потока брани, — невымытая тарелка. Не просто посуда, а именно тарелка, возможно, с остатками яичницы. Шэрон кричала так, будто это был не фарфор, а государственная тайна, попавшая в руки врага. Эмми не плакала. Я не слышала ни звука. Только этот ровный, острый голос матери, режущий тишину их квартиры. И этот вопль где-то на заднем плане — визгливый, истеричный. Их младший пёс, Бентли? Раньше в ссорах участвовали два взрослых голоса. Теперь — только её, обращённый в пустоту. Мужчина молчит. Две недели. Он либо сбежал, либо превратился в призрака, на которого удобно кричать. Я сижу, прижав ладони к ушам, и думаю о той тарелке. О крошках засохшей яичницы. О том, что иногда война за мир начинается именно с таких вот крошечных, никому не видимых линий фронта.»

Запись от 25 июня:

«С 14:00 до 14:47. Сорок семь минут непрерывного, тоскливого воя. Не лая, не скулёжа — именно воя, низкого, густого, вытягивающего душу в тонкую струну. Я отключила интернет, чтобы проверить — не аудиогаллюцинация ли это. Нет. Это было. Я сидела на полу у своей стены, в той точке, где акустика особенно чёткая, и слушала. Никто не пришёл их унять. Значит, квартира пуста. И это самое страшное. Они воют не потому, что одни. Они воют потому, что их мир рухнул. Их вселенная состояла из грохота, криков, тяжёлых шагов. Это был их звуковой ландшафт, их норма. А теперь — тишина. И эта тишина, моя желанная тишина, для них невыносима. Она пугает их больше, чем крики хозяев. Я закрываю глаза и представляю их: три тени, бродящие по опустевшей, пропахшей страхом квартире, и поднимающие морды к потолку, чтобы выть на внезапно наступившую, необъяснимую пустоту. Мы с ними, оказывается, в одной лодке. Только я молчу, а они — нет.»

Однажды, закончив такую запись, она с ужасом осознала, что ведет не дневник чувств, а протокол. Фиксирует время, длительность, участников. Как архив кошмара. Мысль была такой отвратительной, что она чуть не удалила весь блог. Но остановилась. Это было хоть какое-то действие. Своеобразная иллюзия контроля.

В конце августа девушка поймала себя на главном наблюдении. Снова — тишина. Не просто затишье между скандалами, а именно его отсутствие. Отец, тот низкий, неразборчивый голос, то возникал в гуще перепалок, то пропадал на недели. А теперь — молчание длиной уже в месяц. Только Шэрон. Только её истошные тирады, бьющиеся в пустоту, как пьяные мухи о стекло, обращённые к дочери, к собакам, к призраку за кухонным столом. А где он? Ушел? Уехал? Или просто сломался, превратившись в безмолвную тень на диване?

Комментарии вспыхнули с новой силой:

«Вызовите соцслужбу! Ребенок в опасности! Мать - ненормальная!»

«Надо бить в стены! Устроить им ад в ответ!»

«Вы все видите и ничего не делаете. Вы соучастница».

Последний комментарий жёг, как раскаленное железо. Страх сжал ее внутренности, заставил сердце бешено стучать, будто в агонии. Позвонить куда-то — значило подписать себе приговор. Шэрон была непредсказуема. А тот невидимый, молчаливый муж… в его молчании было что-то зловещее, более опасное, чем крик. Ответственность давила на плечи тяжелым, невидимым плащом. Но страх был сильнее. Он шептал на ухо, тихо и убедительно: «Сиди тихо. Не высовывайся. Стены достаточно крепкие. Ты не супергерой. Ты — девушка, которая просто хочет тишины». И она слушалась этого шёпота.

_____

Спустя день, ночью ее разбудил не просто шум. Это был катаклизм. Грохот, от которого задрожали стаканы в ее серванте. Дикий, нечеловеческий вопль Шэрон – в нем смешалась ярость, боль и абсолютный ужас. Лай собак перешел в истошный визг, словно им причиняли боль.

– Нет! Нет, не смей! – выкрикнула Шэрон. И потом – глухой, мягкий стук. Не удар. Не падение. А именно стук. Как мешок с песком, упавший на ковер. И тишина. Абсолютная, оглушающая, мертвая. Даже собаки замолчали.

Айрис сидела на кровати, обхватив колени руками и покачиваясь вперёд-назад, успокаивая себя. Часы на тумбочке светились зеленым: 4 сентября, 3:14. Она слушала, пока в ушах не начало пульсировать. Ни звука. Ни шага. Ни всхлипа. В полубреду, движимая нервным импульсом, она потянулась к ноутбуку. Свет экрана ослепил в темноте, от чего девушке пришлось сощуриться. Пальцы сами выстукали в новой строке «Права на тишину»:

«Только что. Ад кромешный. Крики, грохот, а потом... мягкий звук. Падение? И тишина. Та самая, о которой я мечтала. Они убили друг друга? Должно быть. Надеюсь, я права.»

Она посмотрела на эти слова, холодные и чудовищные на голубоватом свечении экрана. Надеяться на чью-то смерть. Даже в мыслях. Даже в отчаянии. Желать ее, как избавления. Ее стошнило. Словно физически. С отвращением к себе, с ледяной тяжестью в груди, она выключила компьютер. Комната погрузилась во тьму. Тишина за стеной теперь казалась не просто отсутствием звука. Она казалась предметом. Ожиданием. Предвестником. Тело было одеревеневшим, холодным, хотя одеяло согревало. В ушах звенел высокий, тонкий писк — собственная перегруженная нервная система. Она не просто слушала. Она впитывала молчание, пыталась прощупать его на плотность, на вкус. Оно было густым, тяжёлым, как сироп. В нём плавали обрывки звуков: визг Шэрон, тот мягкий стук, машины за окном, мерцание зарядки от ноутбука.