Диана Маш – Охота на Волколака (страница 16)

История Аполлинарии Святославовны вряд ли кого-то могла оставить равнодушным. И дело не в том, что ее было жаль – в таком раннем возрасте остаться сиротой, еще и без денег. У кого угодно опустились бы руки.

Совсем наоборот.

Я прониклась невольным уважением к ее силе воли и целеустремленности. Будучи восемнадцатилетней воспитанницей института благородных девиц начать практически с нуля и подняться в своем деле до немалых высот. Знать, что от тебя зависят судьбы всех участвующих в шоу людей – это ли не показатель подобных качеств?

Даже Гордей, вроде бы, проникся. По крайней мере, взгляд стал не таким строгим. Не подозревая, что за бурю вызвал в наших душах ее рассказ, женщина продолжила:

– Тяжко было. И труппу подобрать. Не поверите, сколько сиротских приютов я обошла. И реквизитом разжиться. Все, что удалось продать – вплоть до родительского дома – в дело пошло. Себе и лишку не оставила. Так и завелось с тех пор – как бог нам пошлет. Добрый заработок – живем. Худой – перебиваемся. По городам нашей необъятной империи с зимы по лето, с лета по зиму катаемся. Где-то по-доброму привечают, возвращаемся. Где-то не по нутру приходится наше шоу. Туда более ни ногой. А в Китеже, вот, поперву. Все недосуг было, а тут как-то… само вышло. По пути нам. Чего бы не заглянуть? Что там еще вас интересовало, господин пристав?

– Люди, что служат в цирке. Всех ли хорошо знаете? Со всеми дружбу водите?

Госпожа Хрумская кивнула.

– Все так. Кто-то с самого начала со мной. Как Бонечка, простите, Бонифаций Иланович. Честный, душевный человек. Он заменил мне отца. Еще кухарка наша, Анна Гавриловна. И Савелий. О нем я, как о младшем братишке, все десять лет пекусь.

– Савелий? – уточнила я.

– Савелий Глебович Арутников. Гирьками жонглирует. Силищи бог дал, а вот ума… В детстве матушка его в прорубь обронила. Мальчонкой болел долго. На голову дало, блаженным сделался, говорить перестал. Она его в приют сдала. Он там и воспитывался, покамест возраст позволял. Затем в пристройке жил, чем мог подсоблял. Там-то я его и заприметила. Нумер свой он выучил скоро. Любит его дюже ребятня. На всех представлениях – аншлаг.

Мы с Ермаков переглянулись. Я отрицательно качнула головой.

Блаженный, значит. Не сильно сей факт вписывается в нарисованный следствием портрет. Однако, поговорить с мужчиной все равно придется. А ну как действует по чьей-то указке?

– Госпожа Хрумская, – прочистив горло, обратился к ней пристав. – Как давно вы уже в городе?

Она задумалась.

– Да почитай уж неделю.

– А не отлучался ли ваш Савелий по ночам?

– Бог с вами, господин пристав, – нахмурившись, отмахнулась Полина. – Кто же его такого, в одиночестве отпустит? На прогулки ходил со мной, было дело. Но то все днем, а по ночам… Нет, не отлучался. У любого в цирке спросите. Труппа у нас небольшая. Все всех видят, все у всех на глазах.

– Всенепременно, – кивнул Гордей и поднялся с дивана.

– Погодите, – сглотнула она, переведя с пристава на меня озадаченный взгляд. – Верно ли я понимаю, что вы Савелия в чем-то подозреваете? Поймите, он… он не мог никому причинить вреда? Он милый, добрый. Да, не от мира сего. Но в нем нет ни зависти, ни гордости. Да, что я говорю… Сей же час попрошу Бонечку кликнуть его. Сами все увидите.

Не дав нам и слова сказать, госпожа Хрумская бросилась к двери. Распахнула и во весь свой властный, зычный голос закричала:

– Боня!

Савелий, как и заверяла нас госпожа Хрумская, оказался немногословен. Усатый силач, не успевший сменить цирковой наряд в синюю полоску, стоя посреди вагончика, отвечал приставу, на все его вопросы, доброй улыбкой и редким мычанием.

– Господин Арутников, извольте сообщить полиции, где вы находились второго и третьего дня, вечером и ночью?

– Ммм… – протянул мужчина, чья комплекция с трудом вписывалась в тесное помещение.

– Савочка был туточки, – ответил за него тот самый гуттаперчевый мальчик – оказавшийся вполне себе совершеннолетней девушкой-гимнасткой – что выступал с ним в цирке. – Мы придерживаемся единого распорядка. Репетируем нумер до позднего часа. Опосля ложимся спать.

– Савелий Глебович, припомните, возможно, вы все же отлучались, ненадолго?

– Ммм… – расплылся в зубастой улыбке усач.

– Определенно, нет, – продолжала настаивать стоящая рядом девица. – Аполлинария Святославовна, вы же знаете, я бы непременно услышала.

Хрумская кивнула.

– Все именно так. Савелий с Лорочкой много лет выступают вместе. Для слаженности процесса необходим постоянный контакт. Дабы облегчить обучение, было решено поселить их рядом. Не в одной комнате, ни в коем разе. В двух отдельных. Но разделенных тоненькой перегородкой. Я провожу вас, господин пристав, и вы сами убедитесь – Савелий довольно неуклюж, ему было бы невозможно уйти незамеченным.

– Послушайте, какое вам дело, уважаемые? – не выдержала-таки девица и уперла кулаки в узкие бедра. – В чем вы Савочку обвиняете?

– В данный момент, ни в чем, – поспешила заверить я ее, боясь, как бы гнев не перерос в скандал. Характер у Ермакова – не сахар. Церемониться не привык. В наших же интересах проверить версию, без лишнего шума. – В Китеже произошли кое-какие неприятные происшествия. Мы лишь желаем убедиться, что господин Арутников не принимал в них участия. Обвинений никаких не предъявляем.

– Происшествия? – переспросила Лорочка, заметно поникнув. – Какого рода происшествия?

– К сожалению, мы не вправе распространяться. Но… пострадали люди.

Переглянувшись, дамочки шумно выдохнули. Как мне показалось, с явным облегчением.

– Это точно не Савочка, – покачала головой его партнерша. – Как уже было сказано, он неуклюж. Задеть, разумеется, может, по случайности, не рассчитав размах. Но нарочно причинить боль? Ни за что. Добрее его не сыскать человека. Вы не там ищите, господа хорошие. Пусть мы люди вольные, но честные. Законов не нарушаем.

На том, разговор с Савелием подошел к концу. Для полноты картины были опрошены конферансье Бонифаций и бородатая дама – Клавдия Григорьевна. Алиби Савелия они полностью подтверждали.

Проверив его маленькую каморку, именуемую «комнатой», которую занимали лишь железная кровать и небольшая тумба, и убедившись в слабой изоляции – помог следственный эксперимент – мы, не солоно хлебавши, отправились к выходу.

– Не расстраивайтесь, Софья Алексеевна, – заметив мое хмурое лицо, попытался подбодрить меня Гордей. – Подумаешь, ну не душегуб… Однако ж, какое занимательное представление поглядели.

– Я больше переживаю, что ниточки обрываются, а зацепок все нет, – вздохнула я. – Сколько там до встречи с невестой господина Хвалёнова осталось? Может, хоть она что-то знает.

Ермаков остановился напротив лавки с выпечкой.

– Эй, малец, калач барышне заверни, да покрупнее, – обратился он к пухлощекому парнишке. Оплатив угощение, протянул его мне и отвел глаза. – Что по времени – в спешке нужды не имеется. Опять же, ярмарка в самом разгаре. Я тут… прогуляться удумал. Софья Алексеевна, не желаете составить компанию?

Глава 6, Где полезно разговаривать разговоры

– Я, Софья Алексеевна, пущай и не рыбак, да сызмальства знаю – ежели ловить окуня, то по первому льду. Жор такой, только и успевай рыбу из лунки выуживать. Сами представьте, зима капризная, но красивая, что юная дева, ветер еще не разыгрался, ледок на солнце блестит, морозец за щеки кусает, а ты сидишь, укутавшись в батин тулуп, кругом тишина…

– Вижу, скучаете вы по тем временам, – осторожно заметила я, прерывая мысли Гордея.

Мы грели руки у самодельной печи. Рядом кружила шумная ребятня. Я доедала купленный приставом калач. Он – как-то само собой вышло – вспоминал о своем детстве. И так уютно было, спокойно, что я не заметила, как позабыла о текущих делах – неизвестном убийце, неразгаданном деле. Все внимание сконцентрировалось на определенном мужчине, чей рассказ вызывал неподдельный интерес.

– Кто ж по мальству не скучает? – хмыкнул Гордей. – Это ж самое неугомонное и беспечальное время. Вот, по батюшке с матушкой еще…

– А по столице?

Он удивленно приподнял правую бровь, но ответил, не задумываясь:

– Определенно, нет. Дюже разочаровался я в ней, а потому и покидал не горюя. Уж боле года в Китеже живу, а чувство, будто родился тут. Город маленький, уютный. Улочки знаю наперечет. Людей. Опять же, начальство над душой не стоит. Свои порядки не наводит. Служба у нас и без того не легкая, дабы подобное терпеть.

– Помнится, я уже раз спрашивала вас об этом, но вы предпочли умолчать. Может, хоть сейчас поделитесь, что заставило вас переехать? Оставить семью, отчий дом. Обычно, люди рвутся в большой город, в вашем случае – все наоборот.

Пауза затянулась. Ермаков, будто гипнотизируя, смотрел на огонь. Я уже решила, что снова сменит тему, приготовилась смириться и навсегда закрыть для себя этот вопрос, но он, вдруг, заговорил:

– Два года как минуло, шайка разбойная промышляла в столице. Тех, кто позажиточнее не трогали, обносили дома небогатых купцов, да мещан. Разоряли до портков, пускали по миру. Орудовали, по большей части, на территории, что числилась в ведомстве моего участка, а потому и расследование было доверено мне – молодому, подающему надежды, гордости столичного сыска. Продвижение в чине не за горами маячило. Да и дело было несложным. Порядком никто и не таился. Это потом я дошел, что к чему. То сынок управляющего дворянским земельным банком развлекался. Батюшка его за растраты содержания лишил, вот он и надумал, как деньжатами разжиться. И пред полицией страха не имел. Чего бояться, коли такая защита в самых верхах? Мне сказано было отступить. Дитё, мол, неразумное, больше не будет. А я не смог. Понимаете, Софья Алексеевна, я своими глазами видел последствия его делов. Слезы видел людские. Плач слышал детский. И вот так запросто спустить? – сцепив зубы, пристав смотрел перед собой, полностью погрузившись в воспоминания. Отвечать ему я не стала, все равно бы не услышал. – Куда-то наверх идти, кого-то дергать – толку не видел. Все всё прекрасно знали, да кто ж захочет такую именитую фамилию разбоем марать? Ну я и решился в главной городской газете пожар раздуть. Написал, все как было… дурень. Толком не проверил, кто у них в попечителях. Письму моему ходу, разумеется, не дали. Донесли.