Диана Маш – Охота на Волколака (страница 17)
Ну вот и открылась завеса тайны лютой неприязни пристава к репортерам. Должна заметить, с такими вводными, его абсолютно не за что винить.
– Что было дальше?
– Дальше… – он невесело усмехнулся. – Со службы выкинули. Может и на каторгу бы загнали, да заслуги припомнились. Нашли выход – сослать из столицы в маленький, удаленный городок. В Китеже пристав требовался, так чего бы двух зайцев одним выстрелом не убить? И меня с глаз долой, и позицию свободную закрыть? Да вы не думайте, Софья Алексеевна, я не жалуюсь. Даже рад, что все так повернулось. Выше бы забрался, больнее бы падать пришлось. Зато тут я при деле. Жалованье платят исправно. Сыт, одет, обут, крыша, опять же, над головой. На квартирные деньги, что добавляют сверху, снимаю скромное жилье. Жених, правда, более не завидный…
– Не говорите так, – схватила я его за руку. – Вы… вы…
Закончить не успела. За спиной раздалось покашливание.
– Софья Алексеевна, вот так встреча.
Я на секунду зажмурилась. Загадала, как в детстве, что открою глаза, и все посторонние исчезнут, оставив нас с Ермаковым наедине. Но чуда не случилось. Оно, вообще, стоит повзрослеть, случается редко. Пришлось разворачиваться. Поспешно делать лицо, излучающее вежливый интерес.
– Сергей Данилович, не ожила вас здесь увидеть. Кажется, у нас с вами вошло в привычку встречаться в самых необычных местах.
Граф был один. В расстегнутой шубе, без шапки. Судя по бледным щекам, на ярмарке он недавно, не успел как следует окоченеть.
– Ваша правда, – он сверкнул глазами в сторону Гордея и склонил голову. – Пристав.
Тот ответил таким же кратким кивком.
– Ваше сиятельство, граф.
На том взаимное приветствие мужчин подошло к концу. Задумчивый взгляд Бабишева снова метнулся ко мне. В глазах читалось ничем не прикрытое волнение.
– Морозно нынче, не так ли? – с очевидной натяжкой, улыбнулся он и покраснел, как майская роза. – Я маменьке гостинцев хотел прикупить. Калачей, да сахарных леденцов. Гляжу, знакомое лицо в толпе. Дай, думаю, подойду поближе. До последнего полагал, что обознался. Однако, это вы…
– Да, это я, – мягко ответила, хотя продолжала негодовать. Разговор с приставом был прерван на – как мне казалось – важном моменте. Сможет ли он снова открыться? Смогу ли я быть с ним честна? – Соглашусь с вами, морозно. Но погода чудесная. Мы с Гордеем Назаровичем были на цирковом выступлении. Решили прогуляться. Ноги, так сказать, размять.
Снег заскрипел за спиной. Похоже, Ермаков сделал шаг назад. Ну вот и все. Праздник закончился. Блестки усыпали пол. Момент бесповоротно утерян.
– Наслышан про сие представление. Надобно заглянуть, да все недосуг, – последовала долгая пауза. Сергей мялся. Похоже, мысленно подбирал слова. Я терпеливо ждала, пока он соберется с духом. – Софья Алексеевна, извольте простить за столь бесцеремонную просьбу, но не могли бы мы поговорить наедине?
И почему он такой учтивый, вежливый. Будь это не просьба, а что-то даже отдаленно похожее на приказ, я бы немедленно отказала. А так… Неприлично.
Я обернулась. Бросила вопросительный взгляд на Гордея. Он хмурился, но молчал, давая мне возможность решать самой.
– С какими-такими намерениями, Сергей Данилович? – пошутила я, пытаясь развеять потрескивавшее в воздухе напряжение.
Граф был предельно серьезен.
– С самыми приличными.
Шутку о том, что я здесь под присмотром полиции, так что – надо полагать, я успешно проглотила.
Попросив пристава непременно дождаться меня, я приняла руку Бабишева. Мы отошли. Место Сергей выбрал тихое, в закуточке. Кругом ни души. У него нервно подрагивали уголки губ. На моих – дежурная улыбка. Взгляд максимально заинтересованный, подталкивающий прекратить жеманство и поскорее начать разговор. К счастью, подействовало.
– Милая Софья Алексеевна, – он тяжело вздохнул и опустил голову, не глядя мне в глаза. – От всего сердца молю, разрешите просить у вас прощения. Я лично и моя семья так крепко виноваты перед вами, что я с трудом нахожу слова… Еще и затянул. Мне следовало сделать это раньше. Господин Бортников – простите, звать его приемным отцом я более не в силах – оказался настоящим мерзавцем и негодяем. Он причинил зло стольким людям, включая вас и мою маменьку. Вы не думайте, она не плохая, пусть и кажется жесткой и холодной. Под этой маской скрывается ранимая душа.
О том, какая у Акулины Никитишны «ранимая душа», я могла бы поспорить. Да толку? Родителей не выбирают. Их любишь несмотря ни на что. Какой бы не была, она – его мать.
– Сергей Данилович, это, право, ни к чему. Не будьте строги к себе, вы ни в чем не виноваты.
– Ежели бы не мое вам предложение руки и сердца, ничего бы не произошло. – Как часто говорил Прохор Васильевич – «если бы да кабы». Дед, как и я, не любил сослагательные наклонения. – Признаюсь честно, я не знал вас тогда. Пошел на сей постыдный шаг, дабы защитить семью, находящуюся на грани разорения. Но вы оказались такой… такой… Софья Алексеевна, я не заслуживаю вашего прощения.
Мой взгляд устремился вдаль. Туда, где пристав, стоя у самодельной печки, грел руки. На лице его читалась откровенная скука. Другой бы бросил все и ушел. Этот продолжал ждать. Как хорошо, что не все мужчины в этом веке склонны к мелодраме. Будто с ними и без того легко.
– Ваше сиятельство, – заявила твердо и четко, торопясь закончить неловкий разговор. – Давайте позабудем все, что произошло? Вы – человек бесспорно интересный. Я была бы счастлива называть вас своим другом. Предлагаю начать наше общение с чистого листа.
Сергей проследил за моим взглядом. Грустно улыбнулся, тяжело вздохнул.
– Полагаю, я опоздал. Возможно, оно и к лучшему. Софья Алексеевна, для меня нет большей чести, нежели принять ваше предложение.
От центральной площади, где расположилась ярмарка, до Мещанского участка, куда нас с Ермаковым звал долг службы, а также ожидающая невеста покойного репортера – госпожа Олейникова, полчаса неспешной ходьбы. Но ввиду разгулявшейся к обеду непогоды, пристав решить – негоже нам мерзнуть и поймал экипаж. Потрепанный, к слову. С удушающе-спертым воздухом внутри.
Но это полбеды. Больше всего меня удручало возникшее между нами непонятное напряжение. Оно пришло на смену последовавшему после разговора по душам – хрупкому единению. В тот самый миг, когда Бабишев, откланявшись, оставил нас наедине.
Я чувствовала неловкость, отводила взгляд. Ермаков изучал улицу, не отрываясь. Извозчик громко понукал лошадей. Холодный ветер бил в окно.
Нужно было что-то сказать, развеять обстановку. Но я не мастер словесности. Флиртовать, расточать томные улыбки не умею. Мне было интереснее проводить время за чтением детективов, либо заниматься учебой. А не вот это вот всё.
Экипаж резко остановился. Несущиеся впереди сани не вписались в поворот и едва не угодили в фонарный столб. Образовалась пробка. Пока городовые отчитывали лихача, нас с Гордеем заинтересовал скучающий у бакалейной лавки парень в гриме и наряде средневекового шута.
Пробегавшая мимо шумная ребятня вырвала из его рук кусок пирога и бросилась врассыпную. Шут попытался их догнать, но не учел, что пулены [1] не созданы для бега. Поскользнулся на покрытой льдом луже, кувыркнулся, и угодил в сугроб.
Мы с Гордеем оторвались от окна и, не сговариваясь, переглянулись прежде, чем нас обоих разобрал неудержимый смех. Напряжение сразу спало. В салон экипажа словно вкачали свежий воздух. До конца пути мы так толком и не заговорили. Зато тишина перестала угнетать. В ней даже ощущался некий уют.
– Тпру, приехали! – закричал извозчик, останавливаясь у кирпичного здания, с решетчатыми окнами.
Пристав помог мне соскочить на усыпанную гранитной крошкой дорожку, подвел к парадному крыльцу. Открыл дверь, пропустил вперед.
– Софья Алексеевна, вот так радость! – заохали служивые, с кем не раз пересекались в участке. Избавившись, с помощью Гордея, от тяжелого полушубка, я одарила их вежливой улыбкой.
– Стрыкин, гости к нам не захаживали?
– Ждете кого особливо, Гордей Назарович? – уточнил сидящий в приемном отделении лысый усач.
– Барышню одну…
– Имеется барышня, – кивнул он. – Ожидает в вашем кабинете.
В кабинете, пристава действительно ожидали. Барышня. Даже симпатичная. Только вот, совсем не та.
Она сидела на стуле для посетителей и грела руки о кружку с чаем. Платье на ней было строгое, чернее ночи. Лицо бледное. Губы поджаты. Во сверкающих сквозь крупную сетку вуали глазах отражалась глубокая печаль.
Решив, что перед нами знакомая пристава, я перевела на него вопросительный взгляд. Но Гордей так недоумевающе хмурился, что стало ясно, кто это, он понятия не имеет.
Заметив нас, барышня встрепенулась. Видимо слишком глубоко погрузилась в собственные мысли. Охнула, приложила ладонь к губам.
– Покорнейше прошу простить, я не заметила, как вы вошли. Вы здесь служите?
– Ермаков Гордей Назарович, пристав Мещанского участка.
– Прекрасная новость, – радостно вскочила она и тут же снова села. – Вас-то я и ждала, дорогой пристав.
– С кем имею честь? – поинтересовался Гордей, занимая свой стул во главе стола. Мне же досталась ютившаяся в углу, шатающаяся табуретка.
– Какая же я рассеянная, не представилась. Меня зовут Наталья Васильевна Задушевская. – Какая знакомая фамилия. Где-то я ее уже слышала. – У меня к вам, Гордей Назарович, привело дело глубоко личного характера. Более мне обратиться не к кому.