— Я знаю, — тихо ответила Клара и сжала мою руку. — Мы сделаем всё возможное. Но сначала тебе нужно поправиться.
Она встала и выключила верхний свет, оставив лишь тусклый ночник у двери.
— Отдыхай. Завтра приедет Луиза. И она привезёт с собой кое-что очень важное для твоего выздоровления.
Дверь за ней закрылась почти бесшумно.
Я осталась одна в полумраке палаты. За окном гудел город, живущий своей жизнью. А я лежала и смотрела в потолок. Имя «Луиза» больше не было пустым звуком. Оно стало якорем, связывающим меня с реальностью и с моим сыном.
Он был там. С ней. В безопасности.
И эта мысль была единственным светом в холодной темноте моей памяти.
Под тщетные попытки что-то вспомнить ещё я начала проваливаться в сон. Но хорошего он мне не дал. Сон — это ведь тоже своего рода комната, и в эту ночь мою комнату кто-то взломал.
Мне начали сниться страшные кошмары. Не просто плохие сны, а вязкая, чёрная топь, в которой я тонула. Я видела много трупов, они лежали в снегу, их лица были серыми и распухшими, а глаза были открыты, но в них не было ничего, кроме мутного льда. Между ними ползали непонятные существа, похожие на сгустки тьмы с кривыми, острыми конечностями.
И что-то ещё... Что-то гораздо хуже. Оно не имело чёткой формы, это была просто тень, плотнее ночи. Я не видела его, но чувствовала его присутствие. Оно было голодным и древним. И оно тянулось ко мне. Я видела, как из мрака к моей кровати тянутся мерзкие, тонкие, как ветки старого дерева, пальцы. Они были холодными и чёрными от копоти, словно их только что вынули из печи крематория.
Когда эта рука меня коснулась — коснулась моего плеча сквозь одеяло — я проснулась.
Это был уже не сон.
Это была Клара. Она сидела на краю моей кровати, её лицо было совсем близко, и в тусклом свете ночника я видела, как она встревожена. Её рука всё ещё лежала на моём плече, и именно это прикосновение вырвало меня из лап того существа.
— Тише, Ева, — прошептала она. — Ты кричала во сне. Просто кошмар.
Я хватала ртом воздух, словно вынырнула из ледяной воды. Сердце колотилось о рёбра так сильно, что было больно. Я вся была в холодном, липком поту.
— Оно было здесь... — прошептала я, вцепившись в её руку. — Оно дотянулось до меня.
Клара не стала говорить мне, что это всего лишь сон. Она смотрела на меня с серьёзностью врача, который видит симптомы, но не может поставить диагноз.
— Расскажи мне, что ты видела.
И я рассказала. Про трупы в снегу. Про чёрные руки. Про голодную тьму. Пока я говорила, за окном начинало светать. Серый рассвет не приносил облегчения, он лишь делал тени в углах палаты более резкими и злыми.
Когда я закончила, Клара долго молчала.
— Это может быть просто последствием травмы и лекарств, — наконец сказала она, но её голосу не хватало уверенности. — Мозг иногда выдаёт причудливые образы...
Она не закончила фразу. Мы обе знали, что это была ложь. Это был не просто бред повреждённого мозга. Это было послание. Или предупреждение.
Клара встала и подошла к окну, отдёргивая штору.
— Сегодня приедет Луиза. Тебе нужно подготовиться.
Я смотрела на её спину, освещённую утренним светом.
— Клара... а что, если это был не сон? Что, если это было... воспоминание?
Она замерла на секунду, а потом медленно повернулась ко мне. Её лицо было бледным.
— Тогда нам нужно выяснить правду как можно скорее. Пока тьма не нашла тебя снова.
И в этот момент я поняла: кошмары только начинаются. А то существо из сна... оно не просто так тянуло ко мне свои руки. Оно знало моё имя. И оно ждало.
Я умылась и, пошатываясь, побрела в столовую. Ходить я уже могла, пусть и не слишком уверенно, поэтому решила есть со всеми. Общая столовая — это всегда шум, звон ложек и запах переваренной капусты. Еда тут была не очень, но мне было всё равно. Главное — не лежать пластом, а двигаться. Жить.
Я села за свободный столик у окна, ковыряя вилкой нечто, по замыслу повара, являвшееся омлетом. Мой взгляд бездумно скользил по залу, пока не зацепился за один из дальних столов.
Там сидел мальчик. Ему на вид было лет четырнадцать максимум: высокий для своего возраста, ссутулившийся, словно пытаясь стать меньше. Он сидел один, ковыряя еду и исподлобья поглядывая на шумную компанию подростков за соседним столом. В его взгляде была смесь вызова и обречённости.
И в этот момент меня словно ударило током.
Мики.
Это имя вспыхнуло в голове так ярко, что я чуть не выронила вилку. Я вспомнила. Вспомнила его. Моего сына. Ему десять лет. Он младше того мальчика в столовой, но почему-то именно этот незнакомый подросток стал ключом к замку моей памяти.
Я вспомнила нашу первую встречу. Там, в государственном учреждении. Серые стены, выкрашенные казённой зелёной краской до уровня пояса, а выше — грязно-жёлтые. Запах хлорки и старой штукатурки. И он. Маленький, взъерошенный воробей в огромной комнате, где гудели телевизоры и плакали дети.
Я вспомнила его взгляд. Не этот исподлобья, а другой — настороженный, колючий. Он никому не верил. Он уже знал, что мир — это место, где тебя могут обидеть. Я видела синяки на его руках. Видела, как его задирали другие ребята, ребята постарше и покрупнее. А он... он пытался дать отпор. Глупо, неумело, но отчаянно. Он кусался и царапался, пока воспитательница не оттащила от него обидчиков.
«Бедный мальчик», — подумала я тогда.
Я вспомнила документы. Стопку бумаг на столе у директрисы. И дату.
Я забрала его всего три месяца назад. Три месяца. А кажется, прошла целая жизнь. За то время, что мы были вместе... я смогла с ним сблизиться. Это было непросто. Он не верил. Не верил ни единому моему слову поначалу. Смотрел волчонком, молчал сутками. Но лед потихоньку таял. Медленно. По чуть-чуть.
А теперь... теперь я здесь. А он там. С Луизой. Один.
От этой мысли кусок застрял у меня в горле. Я отодвинула тарелку. Аппетит пропал окончательно.
Я смотрела на мальчика в столовой, и слёзы сами собой наворачивались на глаза. Он был просто похожим. Просто напоминанием о том, что я могла потерять самое дорогое, что у меня есть.
И что я должна любой ценой вернуть себе свою жизнь и своего сына.
Я брела по коридору обратно в палату, погружённая в свои мысли. В голове стучала одна и та же мысль, как заевшая пластинка: *«Как он там? Ждёт ли? Помнит ли?»*. Я так глубоко ушла в себя, что не заметила, как дошла до своей двери. Рука сама потянулась к ручке, я толкнула дверь и вошла.
И опешила.
В первую секунду мне показалось, что у меня снова галлюцинации. На моей кровати, спиной к двери, сидела девушка. Но прежде чем я успела что-то сказать или даже осмыслить увиденное, сбоку, из-за занавески, которая отгораживала часть палаты, раздался топот маленьких ног.
— Мама! — крикнул он.
Рванувшись так, что чуть не сбил капельницу, ко мне бросился Мики. Мой Мики. Он врезался в меня всем своим маленьким, тёплым телом, обхватил руками за талию и прижался так крепко, будто боялся, что я сейчас растаю, как дым. Я пошатнулась от неожиданности, но устояла. Мои руки сами собой опустились ему на плечи, а затем зарылись в его волосы.
Он был здесь. Он был настоящим. Он был тёплым и живым.
— Мики... — прошептала я, и голос сорвался. Я чувствовала, как по щекам текут слёзы. — Мой мальчик...
Он поднял на меня заплаканное лицо. В его глазах стояли слёзы, но он изо всех сил старался не плакать.
— Я думал... я думал, ты не вернёшься... — прошептал он дрожащими губами.
Я опустилась перед ним на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Ну что ты, глупый. Конечно, я вернулась. Я всегда буду возвращаться к тебе. Всегда.
Я прижала его к себе ещё крепче, вдыхая родной запах его волос. Весь мир сузился до этого момента, до тепла его тела в моих руках.
И только спустя минуту я подняла голову и посмотрела на девушку, которая всё это время молча сидела на кровати и смотрела на нас. Она не улыбалась. На её лице была написана такая смесь облегчения и тревоги, что у меня защемило сердце.
Я медленно встала, не выпуская руки сына.
Это была она. Луиза. Теперь я вспомнила и её. Не чётко, образами: рыжие волосы, звонкий смех и запах цитрусового парфюма. Моя подруга.
— Луиза? — тихо спросила я.
Она кивнула и наконец-то позволила себе слабую, дрожащую улыбку.
— Привет, Ева. С возвращением.
Мики дёрнул меня за руку.
— Мам, я же говорил! Говорил тёте Луизе, что ты очнёшься! А она переживала...
Луиза встала и подошла к нам. Она не стала обнимать меня — чувствовала, что сейчас всё моё внимание принадлежит сыну. Она просто положила руку мне на плечо.
