— Подождите! — окликнула я её хрипло. Голос был слабым, как у котёнка. — Моя сумка... телефон... Где мои вещи?
Клара остановилась в дверном проёме и снова тепло улыбнулась:
— Не волнуйтесь об этом сейчас. При вас был только телефон. Он не здесь. Его изъяла полиция для выяснения обстоятельств. Как только они закончат проверку, вы сможете его забрать.
Она вышла так же тихо, как и вошла.
Я осталась одна.
И впервые с момента пробуждения я почувствовала не только боль и растерянность.
Я почувствовала странное облегчение.
Потому что Клара была добра ко мне. И потому что кто-то нашёл меня там, на пустой дороге.
Но где-то глубоко внутри всё ещё сидел холодок сомнения. Я не помнила дороги за городом. И я не помнила ничего из того, что привело меня туда. А память... она возвращалась урывками, словно кто-то специально вырезал самые важные кадры из фильма моей жизни.
Прошла неделя с того момента, как я открыла глаза. Дни тянулись медленно, наполненные уколами, процедурами и редкими, но такими важными разговорами с Кларой. Я уже не чувствовала себя беспомощным телом, подключённым к аппаратам. Ко мне возвращались силы, а вместе с ними — и острое, почти болезненное желание жить дальше. Словно я вынырнула из тёмной воды на поверхность и теперь жадно хватала ртом воздух.
Клара стояла у окна, просматривая последние анализы. Свет падал на её лицо, подчёркивая морщинки усталости в уголках глаз. Она хмурилась, взвешивая риски. Переводить пациентку в обычную палату было рано, сердце всё ещё давало сбои, но держать её в реанимации дольше положенного срока тоже было нельзя. Это было против правил. Против логики. Но Клара привыкла доверять не только сухим цифрам на мониторе, но и своему чутью. А чутьё кричало ей, что Еве нужно больше покоя, чем суеты общих палат.
Решение о переводе далось ей с трудом. Она подписала бумаги, ощущая тяжесть ответственности, словно это был смертный приговор или помилование. Когда меня устроили уже в новой, отдельной и просторной палате, где воздух не пах так сильно антисептиком, а из окна был виден не кирпичный брандмауэр соседнего здания, а кусок серого неба и верхушка старого тополя, дверь снова открылась.
На пороге стояла женщина. Не медсестра и не врач. В её движениях была какая-то особая, выверенная точность. Тёмное пальто, неброский, но дорогой шарф и взгляд. Взгляд человека, который привык видеть чужую боль и не отводить глаз. Она не улыбалась.
— Ева? — её голос был низким, чуть хрипловатым. — Меня зовут Вера Соколова. Я следователь.
Она показала удостоверение, но я даже не стала вглядываться в буквы. Я просто кивнула. В палате повисла тишина. Клара, которая собиралась уходить, замерла в дверях.
— Я бы хотела задать вам несколько вопросов, — продолжила Вера, подходя ближе и аккуратно ставя на тумбочку небольшой диктофон. — Если вы, конечно, в состоянии говорить.
Я снова кивнула.
Вера села на стул рядом с кроватью. Её глаза, серые и холодные, как речная галька, внимательно изучали моё лицо. Она не торопилась. Она ждала.
— Что вы делали на старой объездной дороге в ту ночь? — наконец спросила она. Вопрос прозвучал буднично, словно она спрашивала о погоде.
Я сглотнула. В горле пересохло.
— Я... я не помню, — мой голос был слабым шёпотом.
Вера едва заметно кивнула, словно именно такого ответа она и ожидала.
— Постарайтесь вспомнить хоть что-нибудь. Хоть какую-то деталь. Куда вы ехали? Или, может, от кого-то убегали?
Я закрыла глаза, пытаясь пробиться сквозь пелену забвения. В голове мелькали обрывки: холодный ветер, свет фар в спину, тёмная стена леса по обе стороны дороги... И что-то ещё. Что-то тёмное и страшное, что пряталось в этой темноте. Но как только я пыталась ухватиться за это воспоминание, голову пронзала острая боль.
— Ничего... простите... ничего не помню.
Вера выключила диктофон. Щелчок прозвучал неожиданно громко.
— Ничего страшного , — сказала она, но её голос не вязался с жёстким блеском в глазах. — Память — штука коварная. Иногда она возвращается тогда, когда её совсем не ждёшь. Иногда... она возвращается с ночными кошмарами.
Она встала.
— Отдыхайте, Ева. Набирайтесь сил. Мы ещё поговорим.
Она направилась к двери, но остановилась, словно что-то вспомнив.
— Ваш телефон у нас. Там нет ничего... подозрительного. Но если вы вспомните пароль от него или от почты... это могло бы нам помочь.
Я покачала головой. Пароль? Почта? Всё это казалось таким далёким и неважным сейчас.
Вера ушла, оставив после себя лишь запах терпких духов и ощущение тревоги. Клара подошла ко мне и мягко коснулась плеча.
— Не переживай из-за неё. Тебе нужен покой.
Я посмотрела на неё с благодарностью. Клара была моим якорем в этом бушующем море неизвестности. Но слова следователя о кошмарах... они запали мне в душу.
Потому что они уже начались.
Просто я боялась ей об этом рассказать.
День прошёл быстро. Он был наполнен тихим, больничным бытом: капельницами, запахом жидкого больничного обеда, который я едва тронула, и мерным, усыпляющим гулом города за окном. Вечерний обход Клара начала с моей палаты. В руках у неё была карта, но смотрела она не в неё, а на меня. В её взгляде читалась профессиональная тревога, смешанная с чем-то очень личным, почти материнским.
— У меня для тебя хорошие новости , — сказала она, присаживаясь на край стула. Её голос был мягким, но в нём слышались стальные нотки врача, который привык сообщать и плохие вести. — Я открыла к тебе посещения.
Она сделала паузу, внимательно наблюдая за моей реакцией. Она ждала. Искала в моих глазах хоть проблеск узнавания, хоть искру памяти.
— Завтра приедет твоя подруга Луиза.
Луиза. Я попыталась напрячь голову, пробиться сквозь плотный туман забвения. Имя было знакомым, как мелодия из далёкого прошлого, но лицо... лицо оставалось размытым пятном. Я покачала головой.
— Я... не помню.
Клара не стала настаивать. Она лишь кивнула с понимающим видом профессионала, который знает: всему своё время. Но в тот момент, когда имя «Луиза» растворилось в стерильном воздухе палаты, из глубин памяти всплыло другое. Оно ударило меня, как электрический разряд. Не имя. Ощущение.
Тёплые детские ладошки. Запах сладкой ваты и шампуня «без слёз». Тихий смех.
Мики.
Это был не просто образ. Это была физическая боль в груди, острая и режущая. Мой сын.
Я резко села на кровати, игнорируя головокружение. Паника ледяной волной окатила меня с ног до головы.
— Клара! — мой голос сорвался на крик. — Где мой сын? Где Мики?!
Клара тут же оказалась рядом, её рука легла мне на плечо, пытаясь успокоить.
— Тише-тише, Ева. Всё хорошо. Дыши.
— Он в порядке? С ним всё хорошо? Почему он не здесь?! — я задыхалась от ужаса, представляя самое страшное.
Клара дождалась, пока первая волна паники схлынет, и заговорила ровным, успокаивающим тоном:
— С Мики всё хорошо. Он в безопасности.
Я вцепилась в её руку.
— Тогда почему... почему он не со мной?
Клара вздохнула и села обратно. В её глазах была глубокая печаль.
— Ева... когда тебя нашли, при тебе не было никаких документов. Мы не знали, кто ты, не знали о сыне. Полиция начала поиски твоих родственников только через несколько дней. Луиза... она пришла в участок сама, как только увидела новости о тебе.
Слово «Луиза» теперь обрело плоть. Я всё ещё не помнила её лица, но я чувствовала тепло её присутствия в этой истории.
— Она... с ним?
Клара кивнула.
— Да. Она забрала Мики к себе сразу же. Она очень тебя любит и очень испугалась за мальчика.
Тяжёлый камень упал с души. Он не у какой-то злой мачехи или холодного мужа. Он у подруги. У Луизы.
Я откинулась на подушку, чувствуя, как слёзы текут по вискам, но теперь это были слёзы облегчения.
— Я хочу увидеть сына.
