Диана Ибрагимова – Однажды будет ветер (страница 17)
«Это будет больше похоже на допрос, чем на обед», – подумала Рина и вздрогнула, когда на колени легла кружевная салфетка.
На столе перед гостьей вместо блокнота распахнулись два серебряных крыла из столовых приборов. Они обрамляли блюдо под колпаком, до того отполированным, что Рина четко видела в нем собственное выпуклое отражение: треугольник родинок на левой щеке и серые глаза – наследие бабушки Вельмы. Они весьма подходили к бабушкиному стальному характеру и как-то хищно блестели на ее лице, а вот лицо Рины делали просто блеклым, так что она свои глаза не очень-то любила. Да и нос считала великоватым, а в отражении он показался ей прямо-таки безобразным.
– Это даже хорошо, что она страшненькая, – без всякого стеснения говорила бабушка Вельма родителям. – Еще одну родственницу актрису я не выдержу. Но вы должны срочно отдать ее в частную школу. Девочка явно обделена талантами, поэтому не говорите мне, что ваш образ жизни развивает в ней творческий дух. Из Альберта еще что-то получится, но в Рине я сомневаюсь. Ей надо больше бывать среди людей и учиться вести себя в обществе, иначе никто не возьмет ее замуж.
Неприятные воспоминания давили со всех сторон, и Рина не могла от них отделаться, потому что особняк Кантонов вызывал четкие ассоциации со столичным домом бабушки. Каждый раз, приезжая к ней в гости, Рина чувствовала себя униженной и никчемной. И на каждом светском рауте ей хотелось сбежать и спрятаться в своей комнате, где никто ее не увидит и не осудит.
Наконец колпак подняли, и ледяные глаза бабушки Вельмы исчезли. На блюде дымились овощи с мясом, кажется, кролика. Либо их здесь выращивали, либо бедняга забрел в неудачное время на территорию поместья.
Рине от волнения кусок не лез в горло, и к тому же она помнила, что еду и воду нужно сначала проверить. Вот только она понятия не имела, как это сделать под пристальными взглядами стольких людей. Вжимать перстень в еду или макать его в воду было как минимум неприлично. Вдруг Кантоны оскорбятся, что их подозревают в отравлении, и просто вышвырнут ее? Отказаться от еды тоже было бы невежливо, и Рина не могла сказать, что обедала недавно – она тут минимум час.
Она так разнервничалась, что в итоге не придумала ничего лучше, кроме как нарочно пролить воду на тарелку и заодно на ладонь с кольцом. Камень остался белым.
– Ой, простите! Меня так после ванной разморило, совсем руки не держат.
Рина понимала, что на кону ее жизнь, но все равно чувствовала себя кошмарно. Теперь ни платье, ни прямая спина не добавят ей солидности в глазах Кантонов. Хотелось уменьшиться, юркнуть под серебряный колпак и вместе с ним спуститься в подклеть, забравшись в подъемник для еды.
Полотенце мгновенно подтерло пролитую воду. Намокшую еду убрали, и Рина понадеялась, что у повара нет добавки.
– Мне нужна ваша помощь, – робко начала она и, запинаясь, изложила мэру суть дела.
Увы, это неловкое блеянье даже близко не походило на ту речь, которую Рина репетировала в уме.
«Просто фиаско, – подумала она, закончив говорить. – Хуже некуда».
Над столом еще долго висела тишина. Потом разом поднялись почти все ручки, и члены семейства стали бурно переписываться. Рина напряглась, готовясь к допросу, но как раз ее единственную игнорировали. Блокноты сначала мерно летали от одного края стола до другого, затем начали летать резвее, а потом стал твориться полный кавардак. Члены благородного семейства принялись сминать листы и швырять их в портреты друг друга. Это была настоящая бумажная война. Рина замерла, как статуя, и не сразу заметила, что к ней подлетела записка на подносе:
– Д-да, было бы очень хорошо, – сказала Рина и выскочила из-за стола.
В нее почти прилетел бумажный снаряд, но дворецкий успел остановить его подносом. При этом комья, бившие морду портретам, почему-то никто не останавливал.
Переведя дух в фойе, Рина вместе с Климом вернулась в Лазурную гостевую и, не снимая платья – ее вещи еще не вернули, так что переодеваться все равно было не во что, – с удовольствием поужинала, тщательно протыкав каждый кусочек кольцом. После этого ей было абсолютно нечего делать, кроме как корить себя за позорную речь, и она нервно меряла комнату шагами.
– Что они там так долго обсуждают? Это же просто бриллианты, а на кону их жизнь! Будущее их детей! Разве это не стоит дороже всего на свете?
«Конечно, дорогая», – поддержали ее родители, но она говорила не для них. Она хотела, чтобы ее услышали Кантоны. Услышали и прислушались.
Устав ходить, Рина уселась в кресло. Кровать выглядела удобней, но у кресла была спинка – отличная защита от удара с тыла.
«Это все из-за того, что я мямлила, – не могла успокоиться Рина. – Они просто не верят, что я достойная Виндера, вот и не хотят отдавать семейную реликвию. Что, если они прямо сейчас обсуждают, как меня убить?»
Нервы так натянулись, что Рина аж подпрыгнула от стука в дверь.
– Д-да-да, входите, пожалуйста.
В комнату вплыли двое: уже знакомый серебряный поднос, на котором стоял чайный сервиз и вазочка с печеньем, и портрет Якова.
Рина, прямая и белая от страха, едва заставила себя вежливо улыбнуться.
Портрет уселся в кресло напротив нее, и перед ним на столик лег блокнот с ручкой, а перед Риной поставили поднос.
«Прошу прощения за эту суматоху, – написал Яков. – Боюсь, обсуждение затянется до самого ужина. Дело не в том, что мы раздумываем над вашей просьбой. Помочь вам – наш святой долг! Просто, понимаете, прозвучало слово “дарственная”, а у нас половина родственников – юристы, и они сейчас просто с ума сходят, пытаясь переспорить друг друга, как бы так составить документ… с наименьшими убытками для семьи в будущем. Я и мои родители пытались их угомонить, чтобы они не тратили зря ваше время, но, боюсь, они слишком увлечены. Они два века сидели без работы, а тут такой повод… Я нижайше прошу за них прощения от имени всех Кантонов!»
У Рины отлегло от сердца. Казалось, она прямо сейчас расплывется по креслу от облегчения и впитается в его обивку.
– О, не беспокойтесь, я все понимаю!
«Если честно, меня очень тревожит, что вам придется снова навестить эту шантажистку Юлию, – написал Яков. – Недопустимо подвергать юную девушку таким оскорблениям. Я чувствую себя ужасно от того, что не могу вас защитить. Ходят слухи, что Странники способны передать свою роль кому-то другому, если захотят. Как вы смотрите на то, чтобы я стал Виндером вместо вас, Рина? А вы пока побудете тут, в безопасности. У нас достаточно свободных комнат, и мои родители будут рады вашей компании. Я хочу оградить вас от нападок Юлии, да и вообще от этого бремени».
Клим нервно дзинькнул. Часы выписывали вопросы. Они не понимали суть разговора, потому что Рина стеснялась читать записки Якова вслух.
– Благодарю вас, – взволнованно сказала она. – Это очень любезно с вашей стороны, но я не могу отказаться от своей роли до тех пор, пока не найду кнопку Ветродуя. Это закон Странников.
«Очень жаль! – огорчился Яков. – Я не понимаю и не принимаю эту несправедливость. Страдать и жертвовать собой – удел воинов и героев, а не беззащитных девушек. Вы не созданы для этой работы».
Если бы Рине сказали такое родители, Клим или Альберт, она бы разозлилась, но слова Якова сделали ее счастливой. Сын мэра так напоминал храброго принца из ее фантазий, что от одного взгляда на него у Рины горели кончики ушей, и она жалела, что волосы, собранные в прическу, не скрывают ее смущение.
«Это тебе не мальчишка-пастух из деревни! – думала она. – Вот они где – амбиции и характер!»
В беседе с Яковом незаметно пролетела пара часов. Болтали о книгах и путешествиях, в которых Рина хорошо разбиралась и потому тараторила без умолку, рассказывая об интересных местах и сюжетах.
«Невыносимо прерывать столь интересную беседу, – написал вдруг Яков, – но я вынужден вас покинуть. Мне только что сообщили, что семейство утвердило план, и я должен присутствовать на его оглашении».
Как только дверь за портретом закрылась, Рина побежала в туалетную комнату. Ей надо было срочно умыться – щеки так и пылали, сердце бешено стучало, и по лицу расплывалась идиотская улыбка, которую не было сил сдержать.
К ужину Рина переоделась в платье куда нарядней, уже подшитое точно по ее фигуре. Оно было белое с золотым шитьем и ажурной накидкой. Волосы завили и украсили диадемой, а еще принесли нужного размера туфли – видимо, успели переделать их под маленькую ногу или просто нашли подходящие. Ходить в них было неудобно, и Рине приходилось держаться за перила, но чувствовала она себя все равно по-королевски. Ей казалось, что она плывет, даже когда она спотыкалась и когда каблуки застревали в мягком ворсе ковра.
«Вот бы, и правда, можно было остаться тут вместе с Яковом! – мечтательно подумала она, но тут же возразила сама себе: – Нет, я куда больше ему понравлюсь, если освобожу Хайзе от проклятия. Тогда весь мир будет мной восхищаться, и Яков тоже».
За окнами почти стемнело, и все свечи в канделябрах были зажжены. Подол платья блестел в их свете, как пушистый, искрящийся под фонарями снег. Блики играли на позолоченном декоре стен, отражались в хрустальных подвесках люстр, выхватывали мерцающие нити из гобеленов, штор и мебельной обивки. Запах одеколона в коридоре почти выветрился. Теперь там пахло свежесрезанными цветами в вазонах, едва видимых в полумраке.