Диана Ибрагимова – Однажды будет ветер (страница 16)

Вообще с Бабушкой Вельмой отношения у Шегри были сложные. Она, как и две другие ее дочери, считала актерство работой для легкомысленных женщин и была вне себя от ярости, когда мама сбежала из дома и поступила в театральное училище. А когда она встретила папу, тогда еще никому не известного бедного художника, сына фермеров, и отправилась с ним колесить по Хайзе, родительница и вовсе оборвала с ней связи.

Через год появилась Рина, и молодой семье Шегри пришлось туговато. Какое-то время папе не везло с работой, и они жили у его родителей, в том самом сельском доме, который навсегда остался в памяти Рины теплым воспоминанием. В это время муж бабушки Вельмы – тихий незаметный старичок, с годами все более низенький, должно быть, от того, что каблук жены придавливал его к земле – тайком посылал маме чеки. Небольшие, чтобы бабушка ни о чем не прознала, но очень нужные в тот момент. Так Шегри и продержались в те годы, а потом папина карьера пошла на взлет, он стал известен на все королевство, и бабушка Вельма была вынуждена признать его своим зятем. Она поумерила гордость и стала приглашать всю семью в гости дважды в год, а еще отправляла сухие поздравления и подарки на праздники. Часто, кстати, абсолютно неуместные. Например, Рине на десятилетие она подарила очки в золотой оправе с толстенными линзами, в которых мир выглядел, как запотевшее стекло. Альберт заранее содрогался, представляя свой подарок.

– Мне она точно пришлет курительную трубку! – говорил он. – Хорошо хоть дед признает, что не разбирается в подарках для детей и поэтому просто дает нам чеки.

Рина, как и все Шегри, ненавидела визиты к маминой маме. Особенно потому, что та всегда приглашала их на торжества, где была куча народа, чтобы похвастаться своим знаменитым зятем. Рину в дурацком наряде, в котором ее худые руки и ноги выглядели еще тоньше из-за пышного подола и буфов, обступали со всех сторон тучные тетушки и начинали жалеть, пока не вмешивалась мама. Особенно Рина не переносила на дух тетю Кристину с тех пор, как она громким шепотом, так, чтобы услышали все, кто был рядом, осведомилась:

– Ах, Анжелика, дорогая, мне неловко спрашивать, но, возможно, у девочки паразиты? Ты водила ее к доктору?

В отличие от Рины, мама в такие моменты ничуть не терялась. Она одарила сестру одной из своих леденяще-вежливых улыбок и ответила:

– Ну что ты, милая, она совершенно здорова. Просто нам с ней повезло унаследовать ту часть семейной породы, которая и в старости позволит нам влезать в платья времен молодости так, чтобы при этом не рвалась шнуровка на корсете. Уверена, ей, как и мне, будет легко поддерживать фигуру.

Тетя Кристина от злости побагровела, как вишневое пирожное в ее руке, но сделала вид, что не заметила намека на свою полноту и с показной жалостью воскликнула:

– Ах, так она поздний цветочек! Бедная девочка!

С тех пор Рина была уверена, что она, и правда, «поздний цветочек» и что длинное платье ей придется ждать целый год. Но сейчас оно лежало прямо перед ней. Значит ли это, что Кантоны посчитали ее взрослой?

– Слушай, Клим, отвернись, пожалуйста.

Просить его выехать в коридор было и неудобно, и неразумно с точки зрения безопасности. Клим все понял и встал в угол передним колесом.

«Надеюсь, у него нет глаз на затылке», – подумала Рина, и тут, на ее счастье, из шкафа достали складную ширму.

– Только не надо, пожалуйста, меня одевать, – попросила Рина, боясь, что платье оживет и само полезет на нее. – Я справлюсь.

Но ей все-таки помогли. Чьи-то невидимые руки ловко застегнули пуговицы, подшили подол, затянули шнурки на спине, приладили пояс, и Рина впервые в жизни – не считая тех раз, когда она тайком наряжалась в мамины вечерние наряды в детстве – восхитилась своим отражением. Платье красиво обхватывало ее в талии, но не висело, как на швабре, потому что подол с двумя нижними юбками скрывал худобу бедер, а рукава без буфов, но не очень-то узкие, удачно прятали руки-спички. Внутри платья был даже вшитый лиф, и Рина сразу стала выглядеть взрослее на пару лет. Особенно когда ей расчесали волосы и собрали в высокую прическу, украсив ее гребнем с рубинами.

Если бы хоть раз Рина явилась в таком виде к бабушке Вельме, мамины сестры умерли бы от приступа зависти. Жаль только, что туфель нужного размера в особняке не нашлось, но Рину это не расстроило: она все равно не умела ходить на каблуках и боялась испортить изящество своего вида кривоногой походкой.

– Я готова, Клим!

Велосипед развернулся к ней и застыл. Рине показалось, что он застыл в восхищении.

«Эх, вот бы увидеть, какое у него сейчас лицо!»

В этом платье Рина как-то сразу переменилась, и даже вести себя ей хотелось иначе. Элегантнее и взрослее. Наверное, так же чувствовала себя мама в своих нарядах, когда из взъерошенной неуклюжей птички превращалась в предмет воздыхания всех мужчин на светском рауте.

– Простите, что заставила ждать, – сказала Рина велосипеду и стрелкам. – Судя по времени, нам уже пора спускаться к обеду.

Она надела массивные дедушкины часы и перстень короля и подумала, что даже они сейчас выглядят вполне к месту и добавляют ей солидности.

Мама с папой выписывали то улыбки, то тревожные дуги. Наверное, радовались, что дочь в порядке, но волновались, что-то теперь ее ждет. Альберт, на удивление, молчал.

Рину подмывало спросить: «Ну, как я выгляжу? Красиво, правда?» Но от мамы она слышала, что выуживание комплиментов лишает девушку половины красоты. Так что она сдержалась и посеменила обратно к лестнице мелкими шагами, чтобы мальчишечьи ботинки не были видны из-под подола.

Клим ехал следом, прикрывая ее со спины, а впереди снова возник план здания, на котором в этот раз был отмечен Жемчужный зал первого этажа.

Рина, подражая маме, с очень прямой спиной, изящно придерживая подол кончиками пальцев, не очень-то изящно с непривычки спустилась по лестнице. Ее взгляд скользнул по портретам, но не отыскал среди них красивого мальчика. И не только его – большей части нижних картин не было. От них остались только овалы невыгоревшей краски, которую рамы защищали от солнца. Рине стало жутко, но думать об этом было некогда:

она боялась отстать от плана и потеряться в лабиринте первого этажа.

Дворецкий провел ее под колоннадой к комнате со стеклянными дверями, за которыми открылся зал с длиннющим, наверное, на сто персон, столом. Один стул, слева от главного, был отодвинут. На остальных восседали те самые овальные портреты, пропавшие со стены. Видимо, все семейство Кантонов собралось в таком виде послушать гостью.

«Да тут же куча народа! – покрылась мурашками Рина. – Если они решат меня убить, им это ничего не будет стоить».

Она скорее упала, чем села на предложенный стул, и услышала, как Клим тихо встал позади нее. Кантоны ничего не говорили, и доска с планом больше не подлетала. Было ясно, что начать беседу придется самой.

– Благодарю вас за теплый прием, – выдавила из себя улыбку Рина. – Позвольте еще раз представиться. Меня зовут Катрина. Катрина Шегри.

Вообще-то она не любила свое полное имя, но в таком обществе быть просто Риной показалось ей несолидным. Катрина – довольно красивое имя, но только если не знать его дурацкой предыстории. Это все папа, помешанный на живописи.

По семейной легенде, когда Рина только родилась, он посмотрел на нее и воскликнул:

– Бог мой, Анжелика, это красивейшее из произведений искусств, что видели мои глаза! Мы с тобой создали настоящий шедевр!

И он стал всерьез настаивать, чтобы его дочь назвали Картиной. Когда дело касалось искусства, папа порой становился весьма эксцентричным. Но более дальновидная мама заранее поняла, какими насмешками это грозит дочери, и не согласилась. Тогда они с папой впервые серьезно поспорили. Не сумев его переубедить, мама соврала, что хочет назвать дочь Дульсинеей. Папа был в ужасе: это имя казалось ему самым неподходящим, и мама, разумеется, это знала. К тому же она, как хорошая актриса, закатила ему весьма натуральную истерику по этому поводу, но в конце концов согласилась на компромисс, который сама и предложила, – Катрина. Это был самый близкий к Картине, но вполне привычный человеческому уху вариант. Таким образом папа был обведен вокруг пальца дважды: сына он собирался назвать Мольберт.

Рина не хотела, чтобы люди знали эту нелепую историю, а мама как нарочно рассказывала ее всем подряд вместо анекдота. Катрина терпела это лет до восьми, а потом потребовала называть себя Риной. Альберт в отличие от нее просто хохотал вместе со всеми над Мольбертом. Имя его вполне устраивало, да и вообще он, на зависть сестре, устраивал себя во всем. Наверное, он бы ничуть не смущался, даже если бы мама назвала его Агафонием – именно этот вариант она предложила папе взамен Мольберта.

Рина расправила подол на дрожащих коленях и выпрямилась, чтобы казаться уверенней и взрослее. Справа от нее, во главе стола, стоял портрет мэра Кантона – того самого мужчины, чью фотографию Рина видела в газете, а по правую руку от него сидела жена. Другие стулья занимали их родители, братья и сестры, за ними Рина увидела портрет красивого мальчика, а в конце стола посадили тех, кого она обозначила про себя седьмой водой на киселе. Все портреты были очень разными, но их объединяло то, что перед ними лежали блокноты и ручки.