Диана Чайковская – Отравленные узы (страница 3)

– На-ата! – громыхнуло из пещеры. В этом раздвоенном женском голосе переплетались злоба и боль. Раньше он вызывал трепет, теперь – брезгливость и желание отшатнуться так, как сомелье отшатнулся бы от прокисшего вина. – На-аточка-а!

Лучше бы она не вылезала. Видеть мать – властную и по-своему красивую женщину – пузатым чудовищем, усеянным тёмно-зелёными чешуйками, было странно. Её неуклюжие лапы с трудом ступали по земле, а две головы – человеческие и похожие друг на друга – расстреливали яростными взглядами. Одна из них – помоложе, из моего детства, вторая – постарше, с первыми сединами.

– Принеси ещё! – она ткнула лапой на кучу. – Мне не хвата-ает! Нужна шуба. И серьги. И не забудь про енота и статуэтки, которые стояли на полках.

Я усмехнулась. Даже здесь мать давилась от собственной жадности, даже когда заплатила за неё собственной человечностью и превратилась в гадкого монстра. Хотя обличье её не волновало, а вот голод… О-о-о, чем больше она тонула в вещах, в чужой крови, во взглядах посторонних, тем сильнее голодала!

– Удивительно, что ты вспомнила только о них, – мне пришлось отвернуться. Не было сил смотреть на две искривленные рожи. Это не мать, не та, что улыбалась мне на прогулках, не та, что покупала шоколад и делала кофе по утрам. От той прежней осталась лишь голова, половина голоса, и что-то мне подсказывало: она не была доминирующей частью.

«Удивительно, что ты оправдываешь её даже сейчас», – хмыкнул внутренний голос. Да уж, такие мы, недолюбленные дети, хлебом не корми – дай видеть хорошее в значимом взрослом. Надеюсь, Р. сможет сделать с этим хоть что-то. Нет, точнее, мы с Р.

– Мне. Нужны. Мои. Вещи, – она отчеканила каждое слово, придавая им чуть ли не мировую значимость.

Раньше мне казалось, что передо мной – властная богиня, держащая в руках мою судьбу, Тиамат, Кали Ма, Геката, старшая из норн, Эрешкигаль, а на деле – пустышка. Россыпь чешуек, призванная замаскировать и украсить разросшуюся гниль.

– Нет, – отрезала я спокойно, призывая на помощь трёхглавого пса.

Всё случилось в один момент: земля задрожала под ней, затряслась и пещера. Вещи, что лежали рядом, начали трескаться и осыпаться, улетая в бездну. Её крик, казалось, готов был пронзить мнимые небеса, но вскоре затих, оставшись где-то в глубинах подземья.

Я с удивлением ощутила под собой гладкую шерсть пса, а ещё – прыжки. Он пригибал спину, а затем взмывал в воздух и вцеплялся лапами за очередной механизм, уводящий в верхний, реальный, мир. В уши вдарил боевой клич. Кажется, он был настроен на отчаянную схватку, так, чтобы в жилах кипела кровь, а у лап валялись части поверженного чудовища или любого, кто встанет между ним и путём.

«У тебя ведь тоже избирательная память, – отметил внутренний голос. – Так чему ты удивляешься?»

Да уж. Река времён беспощадна. Но я бы никогда не смогла забыть что-то вроде… убийства?

«Для неё это не более, чем истерика или психоз», – тут же нашёлся ответ.

Спорить я не стала – лишь уткнулась в центральную голову пса и прикрыла глаза. Перед нами по капле, по лёгким мазкам неведомого художника, вырисовывалась реальность, до жути обычная и полная повседневных дел.

II

. Загребущие лапы

1.

Среди всего этого хлама, на которое она выкинула целое состояние, нашлась и мало-мальски стоящая вещь – семейный альбом. Одинокий, пыльный, заброшенный, он лежал в глубинах скрипучего комода. Он начинался с чёрно-белых фотографий прошлого века и заканчивался моим ранним детством – последней точкой отсчёта, блаженными и нервными днями затишья перед страшной бурей безумия.

Я узнавала прабабушку, что держала семью в ежовых рукавицах и панически боялась фейерверков. Она с дикой бережливостью откладывала каждую копейку и вынуждала мать изнашивать обувь до крови, настолько, что у той были кривые обрубки вместо пальцев. Затем шли бабушки, дядья, тётки, закрашенное белым лицо отца и мать, удивительно улыбчивая и непохожая на саму себя.

Неудивительно, что она запрятала его подальше и прикрыла ворохом блестящих вещей.

«Убери! Убери! Убери!» – даже моим чудовищам было неуютно рассматривать знакомые и чужие лица.

За каждым фото вырисовывалась череда воспоминаний: вот палисадник с раскидистой и кислой вишней. Там мы с троюродным братом играли в салки и подсаживали друг друга на эмоциональные качели. Я обожала заводить его в незнакомые места и оставлять в одиночестве, а он – обещать мне веселье и исчезать на целый день. Мы учились ненавидеть и манипулировать, врать и юлить перед взрослыми – и всё же каждый раз радовались редким встречам.

Дальше пошли застолья: дни рождения и сезонные праздники. Сильнее всех, конечно, старалась мать, желая казаться лучшей хозяйкой в мире. Курица, котлеты, салаты, нарезки, голубцы – большую часть блюд привозила она, волоча клетчатые сумки и забитые доверху судки через весь город. Интересно, в какой момент она поняла, насколько это бесполезно? И поняла ли?

Из мыслей меня вырвал завибрировавший телефон – пришло уведомление от… тётки? Внезапно. Я ведь почти не помнила её, да и не общались мы ни разу, максимум – пересеклись на Красную горку мельком.

«Твоя мама брала у меня некоторые вещи, – писала она. – Я бы хотела забрать их».

«Ок», – отозвалась я.

Пересекаться с родственниками у меня не было никакого желания, но тут уж ничего не поделать. Хочет – пусть забирает, хоть сервизы, хоть шубы, хоть что-то ещё. Всё равно ушло бы на помойку или в волонтёрские фонды.

«Я заеду завтра», – предупредила тётка.

«Ок», – всё тот же ответ.

Хотела бы я знать, сколько раз они перемывали кости и мне, и матери. Кажется, это началось ещё до того мрачного периода, когда её понесло. Хотя их тоже можно понять. Тяжело находиться рядом с неэмпатичным человеком, который считает себя экспертом во всех сферах жизни.

– Что значит – не сошлись характерами? – хмуро удивлялась мать, узнав, что дальняя родственница решила разойтись со своим мужем. – Не бывает такого!

– То и значит, – слышалось в ответ. – Не получилось у нас создать хорошую семью.

– Ухх, Светка, была бы ты моей дочерью, я бы тебе все косы повыдёргивала! – она чуть не стукнула кулаком по столу. – Раньше вообще за такое изгоняли и травили, а ты!

Я ковыряла вилкой сырный салат, стараясь не вслушиваться в разговоры взрослых. Они казались мне скучными и лишёнными всякого смысла. Какая разница, кто с кем развёлся и кто на ком женился, когда по телевизору показывали самых настоящих фей?

– А помните Леську Тутмову? Она вон трёх мужей сменила – и ничего! – заговорила… жена маминого дяди? Ай, уже и не вспомнить за давностью лет!

– То Леська, а то мы! – возразила мать. – И охота ж было разводом биографию портить! Жили бы как люди, были бы умнее.

– Хватит с тебя! – строгий женский голос прозвучал набатом.

Рой воспоминаний рассеялся, альбом запрятался за папкой с бумагами по воле Госпожи Дорог. Покровительница псов, ведьм, колдунов, обделённых судьбой людей, она стояла у окна в изумрудном хитоне и прознала меня пытливым взглядом.

– Прости, – я сконфузилась. – Увлеклась.

В первые разы было страшно до дрожи, да и ощущение ирреальности терзало душу, вызывая сомнения: а что, если это – шизофрения, а не способность видеть божественное? Но когда на пути попадаются самые настоящие минотавры и прочие чудища, то поневоле задумываешься.

Госпожа Дорог приходила редко, чаще всего в переломные моменты, когда мир трещал по швам и перерождался во что-то иное. Земля дрожала под ногами, эмоции скакали вместе с тревожностью, а в голове переплетались разные варианты развития событий.

– Такой боли нужно безопасное пространство, – безапелляционно заявила Госпожа Дорог. – А то покалечишься сверх необходимого.

Мда уж, пара нервных клоков нынче по цене золота, если не дороже. Я согласно кивнула и, решив не возвращаться к альбому, продолжила перебирать остальное. В коробки летело всё, вплоть до постельного и мелких шторных украшений, что смешно смотрелись на фоне дешёвой грязной тюли и серого от пыли карниза. Мать никогда не протирала его – не видела смысла в уборке. Это меньшее, за что её можно осудить, конечно.

«Хотя убивала ты аккуратно, с чувством, с толком, с расстановкой», – отметила я.

– Жажда, – пожала плечами Госпожа Дорог прежде, чем раствориться в воздухе и оставить после себя лёгкий шлейф тропических духов. Цитрусы, гранаты и приятная дымка.

Хоть что-то хорошее в этой квартире.

2.

Харон перемигивался с духами-гирляндами крохотной кофейни. Они щебетали по-птичьи о чём-то своём – то ли об обновлённом меню, то ли о последних новостях района, то ли о давних делах, что однажды отобразились на колонке местной газеты. Наверное, только они и знали, почему я взяла фамилию бабушки и долго скрывалась, не зная, как смотреть в глаза прохожим, Янусу и Госпоже Дорог.

Это было трусливо и нелепо, но что ещё взять со вчерашнего подростка? У меня выходило складно врать, недоговаривать, увиливать и прятаться за сотней безликих масок. Особенно от самой себя и чудовищ.

Раньше я думала: нет ничего страшнее чужого гнева. Теперь поняла: не чужого – материнского или внутреннего, того, над которым ты не имеешь власти. Он грызёт рёбра, заставляет хвататься руками за горло и душить, душить, душить.

«Убей её – и дело с концом! – скалились чудовища. – У тебя это в крови-и»